Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
Ellipse (1967)
Эллипс (2000)
 
 
  
 


Жак Деррида

Эллипс.// Деррида Ж. Письмо и различие. СПб: Академический проект, 2000. - С. 369 - 374;
перевод Виктора Лапицкого


Габриэлю Бунуру

То тут, то там выявили мы письмо: несимметричное разбиение выделило, с одной стороны, закрытие книги, с другой - раскрытость текста. С одной стороны, теологическая энциклопедия и, по ее моде-ли, книга человека. С другой, сеть следов, отмечающая исчезновение измученного Бога или обезличенного человека. Вопрос письма мог открыться лишь по закрытии книги. Радостное блуждание графейн"а становилось тогда безвозвратным. Открытость тексту была авантюрой, безоглядной тратой.

И все же разве не ведомо нам, что закрытие книги - не просто один из пределов? Что единственно в книге, беспрестанно в нее воз-вращаясь, черпая в ней все свои ресурсы, и следовало бы нам до бесконечности намечать внекнижное письмо?
Тут и приходит на ум 'Возвращение к книге'*. Под этим названием Эдмон Жабе прежде всего говорит нам, что такое 'оставить книгу'. Если закрытие не конец, напрасно мы протестуем или разбираем,
'Бог приходит на смену Богу и Книга - Книге'.

Но в движении этой преемственности между Богом и Богом, Книгой и Книгой, бодрствует письмо. И если оно происходит от этого бдения, начинается по ту сторону закрытия, возвращение к книге нас в ней не замыкает. Оно есть момент блуждания, оно повторяет эпоху книги, цельность ее подвешенности между двумя письмами, ее отступление и то, что в ней сохраняется. Оно возвращается к
'Книге, которая - кружево риска'...
'...Жизнь моя, начиная с книги, станет ночным бдением письма в промежутке между пределами...'

Повторение не есть переиздание книги, оно описывает ее исток, начиная с письма, которое ей еще или больше уже не принадлежит, которое притворно, ее повторяя, дает себя в нее включить. Отнюдь не давая себя подавить или облечь в определенный том, это повторение и есть первичное письмо. Письмо истока, прослеживающее исток, пре-следуя знаки его исчезновения, растерянное исходное письмо:
------------------------------------------------------------
* Так озаглавлен третий том 'Книги вопросов' (1965). Второй, 'Книга Юкеля', появился в 1964 году. Ср. выше 'Эдмон Жабе и вопрос книги'.

[370]

'Писать - это томиться страстью к истоку'.

Но так на него действует, теперь это уже известно, отнюдь не ис-ток, а то, что занимает его место, не являясь, впрочем, истоку противоположностью. Это не отсутствие вместо присутствия, а след, замещающий присутствие, которое никогда не присутствовало, исток, с которого ничего не начиналось. Книга же и выросла из обмана этой приманки - побудив поверить, что страсть, будучи первоначально внушена чем-то, может в конце концов оказаться умиротворена его возвращением. Приманки истока, конца, линии, петли, тома, центра.

Как и в первой 'Книге вопросов', воображаемые раввины перекликаются в поэме о Петле:
'Линия это приманка'. Реб Сеаб.
..................................
'Одним из главных моих страхов, - говорил Реб Агим, - было видеть, как моя жизнь закругляется, образуя петлю, а я ничего не могу с ней поделать'.

С тех пор как вращается круг, как накручивается сам на себя том, как повторяется книга, ее совпадение с собою привечает некое неощутимое различие, которое позволяет нам действительно и неукоснительно, то есть незаметно, выйти из закрытости. Удваивая закрытие книги, его раздваиваешь. От него тогда украдкой ускользаешь между двумя проходами по одной и той же книге, по той же линии, следуя той же петле, 'ночному бдению письма в промежутке между пределами'. Этот выход из одинакового в то же самое остается очень легким, сам по себе он ничего не весит, он осмысляет и взвешивает книгу как таковую. Воз-вращение к книге есть тогда отказ от книги, оно проскользнуло между Богом и Богом, Книгой и Книгой в нейтральное пространство преемственности, в подвешенность промежутка. Возвращение тогда не возобновляет владения. Не присваивает себе заново исток. Исток уже не в самом себе. Письмо как страсть к истоку понимать нужно также и как его, истока, собственную страсть. Страстен, податлив и удовлетворен, будучи написан, сам исток. Что означает, будучи вписан. Запись истока, это, конечно же, его бытие письменным, но также и его бытие вписанным в систему, лишь местом и функцией которой он является.

Так понятое возвращение к книге по сути своей эллиптично. В грамматике этого повторения не хватает чего-то незримого. Так как не-хватка незрима и неопределима, так как она удваивает и навечно освящает книгу, снова проходит через все точки ее круговорота, ничего не сдвинулось. И тем не менее весь смысл этой нехваткой изменен. Повторенная, та же линия уже не совсем та же, у петли уже не совсем тот же центр, исток поколеблен. Для совершенства круга чего-то не хватает. Но в Ελλειφις простым удвоением пути, домоганием заключения, сочленением линии книга поддается осмыслению как таковая.

[371]

'И Юкель сказал:
Круг узнан. Сломайте кривую. Путь вторит пути.
Книга вековечит книгу'.

Возвращение к книге возвещает здесь, по-видимому, форму вечного возвращения. Возвращение того же приводит к ухудшению - но делает это абсолютно, - лишь вновь приходя к тому же. Чистое повторение, пусть оно и не меняет ни одного предмета, ни одного знака, несет беспредельную мощь извращения и ниспровержения.

Это повторение является письмом, поскольку в нем исчезает совпадение с собой истока, самоприсутствие живой, так сказать, речи. Это центр. Приманка, из которой выросла первая книга, мифическая книга, канун всякого повторения, заключается в том, что центр был застрахован от игры, смещения: незаменимый, недосягаемый для метафор или метонимий, - своего рода неизменное имя, на которое можно сослаться, но нельзя его повторить. Центр первой книги едва ли мог бы повториться в ее собственном воспроизведении. С тех пор как он однажды поддался такому представительству - иначе говоря, как только он записан, - при котором можно читать книгу в книге, исток в истоке, это - про-пасть, бездна бесконечного удвоения. Другое в том же,
'Чужбина внутри...
Центр - колодец...
'Где же центр, - возопил Реб Мадие. - Отвергнув воду, сокол сможет преследовать свою добычу'.
Центр, быть может, - перемещение вопроса.
Никакого центра там, где невозможен круг.
Лишь бы моя смерть исходила от меня, говорил Реб Бекри.
Я был бы сразу и цезурой, и кабалой кольца'.

Едва возникнув, знак начинает повторяться. Без этого он не был бы знаком, не был бы тем, что он есть, то есть тем несовпадением с самим собою, которое исправно отсылает к тому же. То есть к другому знаку, который сам родится разделяясь. Графема, так повторяясь, не имеет, стало быть, ни естественного места, ни центра. Но утеряла ли она их когда-либо? Ее эксцентричность - нарушение ли это центровки? Нельзя ли утвердить безотносительность к центру, вместо того чтобы оплакивать его отсутствие? Откуда такой траур по центру? Центр, отсутствие игры смещений и различия, не другое ли это имя для смерти? Которая успокаивает, умиротворяет, но из своей бреши также и тревожит и подвергает опасности?

Прохождение через негативную эксцентричность, конечно же, не-обходимо, но только отправное.
'Центр это порог.

Реб Наман говорил: 'Бог - это центр; вот почему сильные духом

[372]

возвещали, что On ne существует, ведь если центр яблока или звезды - это сердцевина светила или плода, какова уже истинная середина фруктового сада или тьмы?"
И Юкель сказал: Центр - это провал... "Где же центр? - Под пеплом".
Реб Селах.
...............
Центр это траур'.

Точно так же, как существует негативная теология, существует и негативная атеология. Ее сообщница, она все еще говорит об отсутствии центра, хотя уже пора бы утвердить игру смещения. Но, может, желание центра как функция самого смещения неуничтожимо? И как не взывать к нам в повторении или возвращении игры смещения призраку центра? Именно здесь, между письмом как нарушением центрированности и письмом как утверждением игры смещения, колебание бесконечно. Оно при-надлежит игре смещения и связывает ее со смертью. Оно производится в некоем 'кто знает?' - без субъекта и без знания.
'Последнее препятствие, конечный рубеж - уж, кто знает, не центр ли?
Тогда все пришло бы к нам с края ночи, из детства'.

Если центр и в самом деле 'перемещение вопроса', так потому, что уже дано прозвище неименуемому бездонному колодцу, знаком которого он сам и был, - знаком бреши, которую хотела заполнить книга. Центр служил именем бреши; а имя человека, как и имя Бога, говорит о силе того, что воздвигалось, дабы выступить здесь в виде книги. Том, свиток пергамента должны были внедриться в эту опасную брешь, украдкой проникнуть в угрожающее жилище - движением животным, живым, безмолвным, плавным, блестящим, скользящим, на манер змеи или рыбы. Таково беспокойное желание книги. Стойкое также и паразитическое, нежное и дышащее тысячью ртов, которые оставляют тысячу отпечатков на нашей коже, морское чудовище, полип.

'Это положение - на животе. - смехотворно. Ты пресмыкаешься. Буравишь стену у самого ее основания. Ты надеешься ускользнуть, как крыса. Подобный тени, утром, на дороге.
А желание остаться стоя, невзирая па усталость и голод?
Брешь, это была всего лишь дыра,
шанс на книгу.
(Дыра-спрут, твой труд?
Спрут свисал с потолка, его щупальца заискрились. )
Это была всего лишь дыра
в стене

[373]

столь узкая, что тебе никогда
в нее не проникнуть,
чтобы бежать.
Не доверяйте обиталищам. Не всегда они гостеприимны'.

Странна безмятежность подобного возвращения. Безнадежная из-за повторения и, однако, полная радости утвердить бездну, обжить лабиринт в поэте, описать брешь, 'шанс на книгу', в которую можно лишь погрузиться, которую нужно сохранить, ее разрушая. Танцующее и жестокое утверждение какой-то безнадежной экономики. Обиталище негостеприимно, заманивая, словно книга, в лабиринт. Лабиринт же здесь - это бездна: погружаешься в горизонтальность чистой поверхности, воспроизводящей сама себя от поворота к повороту.

'Книга - это лабиринт. Ты веришь, что из нее выходишь, а сам в нее погружаешься. У тебя нет шансов спастись. Нужно уничтожить само сооружение. Ты не можешь на это решиться. Я замечаю, как медленно, но верно растет твоя тревога. Стена за стеной. Кто ждет тебя в конце? - Никто... Твое имя замыкается в себе, словно рука на белом оружии'.

В безмятежности этого третьего тома 'Книга вопросов' наконец завершена. Как ей и подобало бы, оставаясь открытой, говоря о незакрытости, одновременно бесконечно открытая и бесконечно отражающаяся в самой себе, 'глаза в глаза': комментарий, до бесконечности сопровождающий 'книгу исключенной и испрашиваемой книги', книгу беспрестанно починаемую и подхватываемую с места, которое ни в книге, ни вне книги, проговаривающуюся как само раскрытие, каковое есть безысходное отражение, отсылка, возвращение и обход лабиринта. А тот - дорога, замыкающая в себе из себя выходы, вбирающая свои собствен-ные исходы, сама открывающая свои двери, то есть открывающая их в себя, закрывающаяся мыслью о своей собственной открытости.

Противоречие это осмысляется как таковое в третьей книге вопросов. Вот почему тройственность служит ей шифром и ключом к ее безмятежности. К ее композиции тоже: третья книга гласит:
'Я - первая книга во второй'.
............................................
'И Юкель сказал:
Три вопроса
соблазнили книгу,
и три вопроса
ее завершат.
То, что кончается,
начинается трижды.
Книга это три.
Мир это три,
а Бог для человека -
три ответа'.

[374]

Три: не потому, что двусмысленность, двойственность всего и ничего, отсутствующего присутствия, черного солнца, открытой петли, по-тайного центра, эллиптического возвращения могла бы наконец оказаться подытожена в некоей диалектике, усмирена в каком-то примирительном завершении. 'Шаг' и 'пакт', о которых говорит Юкель в 'Полночи или третьем вопросе', - иные имена смерти, утверждаемой с 'Рассвета или первого вопроса' и 'Полудня или второго вопроса'.
'И Юкель сказал:
"Меня вела книга,
с рассвета до сумерек,
от смерти к смерти,
с твоей тенью, Сара,
в числе, Юкель,
до конца моих вопросов,
к подножию трех вопросов..."'

Смерть - на рассвете, поскольку все началось с повторения. С тех пор как центр или исток начались с повторения, с удвоения, двойник не просто добавлялся к простому. Он его делил и дополнял. Сразу же с двойным истоком было и его повторение. Три - первая цифра повторения. Также и последняя, ибо бездна воспроизведения навсегда остается под властью ее ритма, до бесконечности. Бесконечность, конечно же, это и не одно, и не нуль, и не несчетное. По сути она троична. Два, как вторая 'Книга вопросов' ('Книга Юкеля'), как Юкель, остается необходимым и бесполезным соглашением книги, принесенным в жертву посредником, без которого не было бы троичности, без которого смысл не был бы тем, что он есть, то есть отличным от себя: на кону игры. Сочленение есть преломление. О второй книге можно сказать то, что сказано о Юкеле во второй части 'Возвращения к книге':
'Он в книге был лианой и стропилом, пока не оказался оттуда изгнан'.

Если ничто не предшествовало повторению, если никакое настоящее не приглядывало за следом, если некоторым образом 'себя пере-опустошает и метит отпечатками пустота'*, тогда время письма уже не является более линейной чередой видоизмененных настоящих. Грядущее - не будущее настоящее, прошлое - не прошедшее настоящее. Того, что вне закрытости книги, не нужно ни ждать, ни вновь обретать. Оно тут, но вне, в повторении, но в нем скрываясь. Оно тут как тень книги, третья между двух держащих книгу рук, различание в нынешнем письма, отступ между книгой и книгой, эта другая рука...

Открывая третью часть третьей 'Книги вопросов', вот как начи-нается песнь об отступе и акценте:
' "Завтра есть тень и отраженностъ наших рук"
Реб Дерисса'.

------------------------------------------------------------
* Jean Catesson, Journal non intime et points cardinaux, in Mesures, oct. 1937, ? 4.

 
Rambler's Top100 Яндекс цитирования