Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
Violence et metaphysique, essai sur la pensee d'Emmanuel Levinas (1964)
Насилие и метафизика (эссе о мысли Эммануэля Левинаса) (2000)
[часть II ]
 
 
  
 


[134]

ние alter ego, описание которого в пятом 'Картезианском размышле-нии' пытался собрать воедино Гуссерль, предполагало бы то, процес-су образования чего оно якобы (по Левинасу) следует. Другой не был бы организован как некое alter ego, явление эго, со стороны и ради монадического субъекта, действующего по аппрезентативной анало-гии. Все встреченные Гуссерлем трудности были бы 'преодолены', если бы этическое отношение оказалось осознано как исходное на-хождение лицом к лицу, как появление абсолютной инаковости, внеположности, которая не дает себя ни надстроить, ни породить, ни орга-низовать, исходя из иной, нежели она сама, инстанции. Абсолютно наружное, внеположность, которая бесконечно переполняет монаду ego cogito. И вновь здесь против Гуссерля Декарт - Декарт третьего 'Размышления', неправильно, должно быть, истолкованного Гуссер-лем. В то время как в раздумьях о cogito Декарт осознает, что бесконеч-ность не только не может быть организована в (сомнительный) объект, но и уже сделала его возможным как cogito, его переполнив (непрост-ранственное переполнение, о которое разбивается метафора), Гуссерль 'видит в cogito субъективность безо всякой опоры вне себя, оно орга-низует саму идею бесконечности и дает ее себе как объект' (TI). Ведь бесконечно(друго)е не может быть объектом, поскольку оно есть речь, исток смысла и мира. Никакой феноменологии, стало быть, не под силу дать отчет в этике, речи и справедливости.

Но если всякая справедливость начинается с речью, не всякая речь справедлива. Риторика может вернуться к насилию теории, которая сводит на нет другое, когда им водительствует - в психогогии, дема-гогии, даже в педагогике, которая не есть обучение. Каковое снисхо-дит с высоты учителя, чья абсолютная внеположность не задевает сво-боды ученика. По ту сторону риторики речь раскрывает обнаженность лица, без которой никакая нагота не имела бы смысла. Все обнаженно-сти, 'даже нагота тела, испытываемая в стыде', являются 'фигурами' для внеметафорической обнаженности лица. Эта тема уже совершенно явно выражена в 'Фундаментальна ли онтология?' 'Обнаженность лица - отнюдь не одна из фигур внутри стиля'. И, как всегда, в форме негативной теологии показано, что эта обнаженность -даже и не рас-крытие, так как раскрытие относится к 'окружающей полноте'. Сло-во 'обнаженность', сослужив службу тем, что указало за пределы са-мого себя, себя, стало быть, уничтожает. Вокруг этого утверждения можно было бы развить целое прочтение и разбор 'Целостности и Бес-конечности'. Оно, как нам кажется, очень - если не очень уж - неяв-но поддерживает решающее разделение между тем, что Левинас зовет лицом, и запредельем Лица, послужившим названием разделу, в кото-ром помимо 'Феноменологии Эроса' трактуются Любовь, Плодоро-дие, Время. Эта обнаженность лица - речи и взгляда, - не будучи ни

[135]

теорией, ни теоремой, преподносится и излагается как лишение, взыс-кующее моление, немыслимое единство речи, которая может прийти себе на помощь, и взгляда, который на помощь зовет.

Асимметрия, неосвещенность, заповедь явились бы самим наси-лием и несправедливостью - и именно так по обыкновению это и понимают, - если бы связывали друг с другом конечные существа или если бы другое было лишь отрицательным определением того же (конечного или бесконечного). Но мы видели, что это отнюдь не так. Бесконечность (как бесконечно другое) не может быть столь же на-сильственна, как и целостность (которая тем самым всегда Левина-сом определена, всегда обусловлена выбором, начальным решением дискурса как конечная целостность: целостность подразумевает для Левинаса целостность конечную. Эта обусловленность составляет без-молвный постулат). Вот почему один только Бог и препятствует миру Левинаса быть миром беспросветного и беспримесного насилия, ми-ром самой безнравственности. Структуры живого и обнаженного опы-та, которые описывает Левинас, суть сами структуры мира, где разра-зилась бы - странная сослагательность - война, если бы бесконечно другое не было бесконечно, если бы оно случайно оказалось обна-женным, конечным и одиноким человеком. Но в этом случае, сказал бы, несомненно, Левинас, не было бы уже более даже и войны, так как не было бы ни лица, ни истинной асимметрии. И речь бы тем самым шла уже не об обнаженном и живом опыте, в котором уже начал го-ворить Бог. Иначе говоря, в мире, где лицо было бы вполне уважаемо (как то, что не от мира сего), войны больше не было бы. В мире, где лицо больше бы абсолютно не уважалось, где больше не было бы лица, для войны больше не было бы повода. Бог, стало быть, замешан в войну. Его имя - это также, как и имя примирения, некая функция в системе войны, единственной системе, на основе которой мы могли бы говорить, единственной, чей язык способен когда-либо заговорить. Без Бога или с Богом войны бы не было. Той, что предполагает и ис-ключает Бога. Мы можем соотнестись с Богом только в такой систе-ме. Война - ибо война имеется - есть тем самым различие между лицом и конечным миром без лица. Но это различие - не его ли все-гда звали Миром, в котором разыгрывается отсутствие-присутствие Бога? Только игра мира и позволяет мыслить сущность Бога. В ка-ком-то болезненно принимаемом нашим языком - и Левинасом тоже - смысле игра мира Богу предшествует.

Лицом-к-лицу, таким образом, исходно определяется для Левина-са не как с-глазу-на-глаз двух равных в своем стоячем положении лю-дей. Последнее предполагает лицом-к-лицу человека с перебитой шеей и поднятыми к высотам Бога глазами. Язык как раз и есть возмож-ность быть лицом-к-лицу и стоя, но он не исключает определенной

[136]

неполноценности, смирения взгляда в сторону отца, словно у взгляда ребенка при воспоминании о том, что он был исторгнут, прежде чем научиться ходить, был выдан и принят лежащим и infans на руки взрос-лых наставников. Можно было бы сказать, что человек - это слиш-ком рано пришедший Бог, то есть Бог, который знает, что всегда опаз-дывает по отношению к уже-здесь Бытия. Но весьма сомнительно, чтобы эти последние замечания не принадлежали, а это еще самое меньшее, что можно сказать, к жанру комментария. И мы не ссылаем-ся здесь на известные под именем психоанализа темы, как и на гипоте-зы эмбриологии и антропологии, связанные со структурной преждев-ременностью рождения младенца. С нас хватит простого знания, что человек рождается*.

Имя Бога поминается часто, но этот возврат к опыту и 'самим вещам' как отклонение к бесконечно (друго)му не теологичен, даже если только он и может основать впоследствии теологический дис-курс, который до сих пор 'неосторожно трактовал идею отношения между Богом и тварью в онтологических терминах' (TI). Б возвраще-нии к самим вещам, вероятно, обнаруживаются основания метафизи-ки - в смысле Левинаса, - общий корень гуманизма и теологии: сход-ство между человеком и Богом, лицом человека и Божественным Ли-цем. '. ..Другой походит на Бога' (ibid.). Проходя через это сходство, речь человека способна возвыситься к Богу - почти невероятная ана-логия, которая является самим движением дискурса Левинаса о дис-курсе. Аналогия как диалог с Богом: 'Дискурс есть рассуждение с Богом... Метафизика - суть этого языка с Богом'. Рассуждение с Богом, а не в Боге, как в участии. Рассуждение с Богом, а не о Боге и его атрибутах, как в теологии. И асимметрия моего отношения к дру-гому, эта 'кривизна межсубъективного пространства означает боже-ственную интенцию всякой истины'. Она 'возможно, и есть само при-сутствие Бога'. Присутствие как расхождение, присутствие-отсутствие, опять же разрыв с Парменидом, Сократом и Гегелем, довершить ко-торый может единственно 'идея сотворения ex nihilo'. Присутствие как расхождение, присутствие-отсутствие как сходство, но сходство, которое не является 'онтологической меткой' труженика, оттисну-той на продукте его труда (Декарт) или на 'созданных по его образу и подобию существах' (Мальбранш**), сходство, которое не поддается
------------------------------------------------------------
* На тему высоты Бога в ее отношении к лежачему положению ребенка или взрос-лого (например, на больничной койке или смертном одре), об отношениях клиники и теологии см., например. Feuerbach, op. cit., p. 233.

**Здесь не мешало бы изучить, как бьется Мальбранш над проблемой света и Лика Бога (особенно в X 'Разъяснении').

[137]

пониманию ни в терминах общности или познания, ни в терминах причастия или воплощения. Сходство, которое не является ни знаком, ни результатом Бога. Ни знак, ни результат не выходят за рамки Того же. Мы пребываем 'в Следе Бога'. Предложение, которое рискует оказаться несовместимым с любым намеком на 'само присутствие Бога'. Предложение, готовое обратиться в атеизм: а что если Бог - это результат следа? Если идея божественного присутствия (жизнь, смерть, парусия и т. п.), если имя Бога - лишь движение стирания следа в присутствии? Речь идет о том, чтобы знать, позволяет ли след мыслить присутствие в своей системе или же истинен обратный поря-док. Это, несомненно, истинный порядок. Но под вопросом здесь как раз порядок истины. Мысль Левинаса удерживается между этими дву-мя постулациями.

Божественный Лик, показываясь, навсегда скрывается. Тем самым в единстве своего метафизического значения, в самом сердце обнажен-ного Левинасом опыта, оказываются собранными различные припо-минания Лика Яхве, который, конечно же, нигде в 'Целостности и Бесконечности' не назван. Лице Яхве - это цельная личность и цело-стное присутствие 'Вечного, говорящего лицом к лицу с Моисеем', но и сказавшего ему также: 'Лица моего не можно тебе увидеть, пото-му что человек не может увидеть меня и остаться в живых... стань на этой скале; когда же будет проходить слава моя, я поставлю тебя в расселине скалы и покрою тебя рукою моею, доколе не пройду: и ког-да сниму руку мою, ты увидишь меня сзади, а лице мое не будет види-мо' (Исход). Лице Бога, которое управляет, прячась, сразу и более, и менее лицо, нежели лица. Отсюда в 'Целостности и Бесконечности', возможно, и, несмотря на все предосторожности, двусмысленное со-общничество между теологией и метафизикой. Не подписался ли бы Левинас под этой бесконечно двусмысленной фразой из 'Книги Воп-росов' Эдмона Жабе:

'Все лица - Его; вот почему ОН не имеет лица'?

Лицо - это ни лице Бога, ни человеческая физиономия: оно - их сходство. Сходство, которое нам следовало бы, однако, мыслить преж-де или без помощи Того же*.
------------------------------------------------------------
* Мы не будем выходить за рамки этой схемы. Напрасно было бы пытаться здесь углубиться в описания, посвященные внутреннему, экономике, наслаждению, житель-ству, женскому. Эросу, всему тому, что предлагается под названием 'Запределье лица' и по чьему поводу возникает, несомненно, немало вопросов. Эти анализы не только являются неустанным и нескончаемым разрушением 'формальной логики', они столь тонки и свободны по отношению к традиционной концептуальности, что коммента-рий на нескольких страницах их бы безмерно предал. Удовольствуемся знанием, что они зависят, из нее не выводясь, но в ней беспрестанно восстанавливаясь, от только что описанной нами концептуальной матрицы.

[138]

III. Различение и эсхатология


Все вопросы, принципы которых мы попытаемся теперь очертить, в том или ином смысле являются вопросами языковыми: языковыми вопросами и вопросом языка. Но если наш комментарий был не слишком уж неточным, мы можем уже не сомневаться, что в мысли Левинаса нет ничего, что само не было бы затронуто подобными вопроса-ми.

О первоначальной полемике


Прежде всего скажем для собственного успокоения: таков уж путь мысли Левинаса, что все наши вопросы уже принадлежат его внут-реннему диалогу, перемещаются в его рассуждении и только и застав-ляют, что в него, на расстоянии и во многих смыслах, вслушаться.

А. Так, например, 'От существования к существующему' и 'Вре-мя и Другое' осудили, казалось, 'логику рода' и категории Того же и Другого. Последним недоставало оригинальности опыта, к которому хотел препроводить нас Левинас: 'Космосу, являющемуся миром Пла-тона, противостоит мир духа, где импликации эроса не сводятся к логике рода, где я занимает место того же, а другой - место, кото-рое занимало другое'. Но в 'Целостности и Бесконечности', где с боль-шой силой возвращаются категории 'То же' и 'Другое', vis demonstrandi и энергия разрыва с традицией - направлены в точнос-ти на то, чтобы уравнять Я и То же, Другого и Другое. Не пользуясь самими этими терминами, Левинас часто предостерегал нас от смеше-ния тождественности и самости, Того же и Меня: idem и ipse. Это смешение, которое некоторым образом непосредственно осуществля-ется греческим понятием αυτός и немецким selbst, не может столь же стихийно произойти по-французски и тем не менее, несмотря на пред-шествующие предупреждения, вновь становится в 'Целостности и Бес-конечности' молчаливой аксиомой*. Мы уже видели: по Левинасу, в 'я' нет внутреннего различия, фундаментальной и коренной инако-вости. Если некогда внутреннее, секрет, исходное расхождение позво-лили порвать с классическим использованием греческих категорий Того же и Другого, амальгама Того же и Я (ставшая однородной -
------------------------------------------------------------
* На эти определяющие темы тождественности, самости и равенства, чтобы сопо-ставить Гегеля и Левинаса, см., в частности, J. Hyppolite, Genèse et structure de la phénoménologie de l"esprit, 1.1, p. 147 et suiv. и Heidegger, Identität und Differenz.

[139]

подобной понятию как и конечной целостности) позволяет теперь скопом осудить и греческие, и самые современные философии субъек-тивности, наиболее озабоченные тем, чтобы различить, как когда-то сам Левинас, Я и то же, Другого и другое. Если не обратить внимания на это двойное движение, на развитие, которое, кажется, оспаривает свое собственное положение и свой первый этап, окажется упущенной оригинальность этого возражения против понятия, состояния и цело-стности: оно выдвигается не, как то бывает обычно, во имя субъек-тивного существования, а против него. Сразу и против Гегеля, и про-тив Кьеркегора.

Левинас часто предостерегает нас от - столь соблазнительного - смешения своего антигегельянства с неким субъективизмом или экзи-стенциализмом в кьеркегоровском стиле, который остается, согласно ему, насильственным и дометафизическим эгоизмом: 'Не я отказыва-ет мне в системе, как думал Кьеркегор, а Другое' (TI). Не побиться ли об заклад, что Кьеркегор остался бы глух к подобному разграниче-нию? И что он, в свою очередь, протестовал бы против этой понятий-ности? Возможно, он заметил бы, что именно как субъективное суще-ствование и ускользает от системы Другое. Другое, конечно же, не я - а кто когда-либо это утверждал? - но это некое Я, что и должен предполагать Левинас, дабы подкрепить свои установки. Этот пере-ход от Я к Другому как к некоему Я есть переход к сущностной, не эмпирической, эгоистичности вообще субъективного существования. Отнюдь не только в пользу Серена Кьеркегора выступает философ Кьеркегор ('эгоистический крик субъективности, все еще озабочен-ной счастьем или спасением Кьеркегора'), а в пользу вообще субъек-тивного существования (выражение отнюдь не противоречивое), и именно поэтому его дискурс философичен и не состоит в ведении эм-пирического эгоизма. Имя философского субъекта, когда он говорит Я, всегда некоторым образом оказывается псевдонимом. Такова ис-тина, которую систематическим образом принял Кьеркегор, протес-туя против 'овозможнивания' по сути индивидуального существова-ния. Именно сущностью субъективного существования и отвергается понятийность. Не эта ли сущность субъективного существования и предполагается уважением Другого, каковое может быть тем, что оно есть - Другим, - лишь как субъективное существование? Чтобы от-казаться от кьеркегоровского понятия субъективного существования, Левинас, стало быть, должен добраться до самого понятия сущности и истины субъективного существования (Я и прежде всего Я Друго-го). Что, впрочем, было бы вполне в рамках логики разрыва с фено-менологией и онтологией. Самое меньшее, что можно сказать по это-му поводу, - что Левинас не делает и не может сделать этого, не отка-завшись от философского дискурса. И если хочешь попытаться

[140]

прорваться через философский дискурс, из которого целиком вырвать-ся невозможно, по ту его сторону, шансы достичь этого в языке (Леви-нас признает, что нет мысли до и вне языка) сулит лишь формальная и тематическая постановка проблемы отношений между принадлежнос-тью и прорывом, проблемы заключения. Формальная - то есть как мож-но более актуальная, на самый формальный, на самый формализован-ный лад: в рамках не некоей логики, иначе говоря - некоей филосо-фии, а письменного перечня, записи отношений между философским и нефилософским, своего рода неслышной графики, внутри которой фи-лософская концептуальность была бы уже всего только функцией.

Добавим, чтобы воздать ему справедливость, что Кьеркегор чув-ствовал определенную связь с неустранимостью Совсем Другого - не со стороны эгоизма и эстетики, а в религиозном потусторонье по-нятия, со стороны некоего Авраама. В свою очередь, поскольку надо предоставить слово Другому, не видел ли он в этике, моменте Катего-рии и Закона, забвение - в безымянности - субъективности и рели-гии? Этический момент, в его глазах, -само гегельянство, как он явно и говорит. Что не мешает ему задним числом вновь утверждать этику и упрекать Гегеля, что тот не основал морали. Верно, что Этика в смыс-ле Левинаса - это Этика без законов, без понятий, которая сохраняет свою ненасильственную чистоту лишь до своей оформленности в по-нятия и законы. Это не возражение: не забудем, что Левинас не хочет предложить нам моральные законы или правила, он хочет определить не одну какую-то мораль, а вообще сущность этических отношений. Но поскольку это определение не дается как теория Этики, речь идет о некоей Этике Этики. В этом случае, может быть, важно, что она может дать место одной определенной этике, определенным законам, лишь отрицая себя и сама себя забывая. Впрочем, за пределами любо-го ли закона находится эта Этика Этики? Не Закон ли она законов? Связность, которая разрывает связность установки против связнос-ти. Бесконечное понятие, скрытое в возражении против понятия.

Если, несмотря на предупреждение автора, нам часто навязывало себя сближение с Кьеркегором, мы все же отчетливо чувствуем, что по существу и в первом своем позыве возражения Левинаса против геге-льянства чужды возражениям Кьеркегора. Зато сопоставление мысли Левинаса с антигегельянством Фейербаха и особенно Ясперса, а так-же и с антигуссерлианством последнего должно, кажется нам, раскрыть сходство и более глубокое родство, которое подтвердилось бы также и размышлением о Следе. Мы говорим здесь о сходстве, а не о влия-нии; прежде всего, поскольку тут кроется понятие, философский смысл которого нам не ясен; далее, поскольку Левинас, насколько нам изве-стно, нигде не намекает ни на Фейербаха, ни на Ясперса.

Но почему же, примеряясь к этому столь сложному переходу по ту

[141]

сторону спора - каковой также и соучастие - между гегельянством и классическим антигегельянством, Левинас прибегает к категориям, от которых, кажется, сначала отказался?

Мы вовсе не изобличаем здесь несвязность языка или противоре-чие системы. Мы задаемся вопросом о смысле одной необходимости: необходимости смириться с традиционной концептуальностыо, дабы ее разрушить. Почему же эта необходимость в конце концов навязала себя Левинасу? Не является ли она сопутствующей? Не подпадает ли ей лишь какой-то инструмент, некое 'выражение', которое можно было бы поставить в кавычки? Или же она скрывает некий неустра-нимый и непредвиденный ресурс греческого логоса? Некую безгра-ничную мощь охвата, которою тот, кто хотел бы его избегнуть, все-гда оказывается уже захвачен?

В. В тот же период Левинас отмел понятие внеположности. Пос-ледняя ссылалась на освещенное единство пространства; ссылка, ко-торая нейтрализовала радикальную инаковость: соотношение с дру-гим, соотношение одних Мгновений с другими, соотнесенность со Смертью и т. д., каковые не являются соотношениями некоего Внутри с некоторым Снаружи. 'Соотношение с другим есть соотношение с Тайной. Именно его внеположность - или, скорее, его инаковость, ибо внеположность есть свойство пространства и возвращает субъект к самому себе светом - и составляет все его бытие' (ТА). 'Целост-ность и Бесконечность' же, подзагрловок которой - 'эссе о внепо-ложности', не просто в изобилии пользуется понятием внеположнос-ти. Левинас намеревается также здесь показать, что истинная внепо-ложность не пространственна, что имеется некая абсолютная, бесконечная внеположность - внеположность Другого, - которая не пространственна, поскольку пространство есть место Того же. Что означает: Место - это всегда место Того же. Почему, чтобы обозна-чить непространственное отношение, все еще нужно пользоваться сло-вом 'внеположность' (каковое, ежели оно имеет смысл, если оно не некоторый алгебраический х, настойчво подает знак в сторону про-странства и света)? И если всякое отношение пространственно, поче-му все еще нужно представлять как (непространственное) 'отноше-ние' уважение, которое оправдывает Другое? Почему нужно загла-живать это понятие внеположности, его не вымарывая, не лишая его читаемости, говоря, что его истина есть его неистинность, что истин-ная внеположность не пространственна, то есть не внеположна? Что превышение бесконечностью целостности нужно высказывать на языке целостности, что Другое нужно высказывать на языке Того же, что истинную внеположность нужно мыслить как невнеположность, то есть опять же через структуру Внутри-Снаружи и пространственную

[142]

метафору, что нужно по-прежнему ютиться в руинах метафоры, ря-диться в лохмотья традиции и отрепье дьявола, - все это, возможно, означает, что нет такого философского логоса, который бы не был прежде всего обязан подчиниться изгнанию в структуру Внутри-Сна-ружи. Эта высылка со своего места к Месту, к пространственному ме-стоположению, эта метафора ему, вполне вероятно, единородна. Прежде чем быть риторическим приемом языка, метафора, возмож-но, является самого языка возникновением. И философия - всего лишь этот язык; она может лишь - в лучшем случае и в необычном смысле этого выражения - на чем говорить, высказывать саму метафору, что возвращает к ее осмыслению в безмолвной перспективе неметафорич-ности: Бытия. Пространство как рана и конечность родов (рождения), без которого даже нельзя было бы раскрыть язык, даже заговорить о внеположности, истинной или ложной. Таким образом, можно, исполь-зуя их традиционные слова, износить, затереть как старую, стершую-ся и обесцененную монету; можно сказать, что истинная внеполож-ность не внеположна, не будучи при этом и внутри; можно писать вымарываниями и вымарываниями вымарываний: вымарывание пи-шет, оно все еще вырисовывает в пространстве. Нельзя стереть син-таксис Места, архаическая надпись которого па металле языка не чи-таема: он и есть сам этот металл, его слишком сумрачная твердость и слишком светозарный блеск. Язык, сын земли и солнца: письмо. Тщет-но было бы пытаться, дабы лишить его внеположности и внутреннос-ти, дабы лишить его лишения, забыть слова 'внутри', 'снаружи', 'внешнее', 'внутреннее' и т. д., вывести его из игры указом; едва ли можно вновь обрести язык без разрыва пространства, язык воздуш-ный или водный, в котором инаковость, впрочем, была бы тем надеж-ней утеряна. Ибо значения, излучаемые из пар Внутри-Снаружи, Свет-Тьма и т. д., обитают не только в упраздненных словах; они размести-лись, сами по себе или же по доверенности, в сердце самой концептуальности. Связано это с тем, что они не означают погружен-ности в пространство. Структура Внутри-Снаружи или День-Ночь не имеет никакого смысла в чистом, предоставленном самому себе и дез-ориентированном пространстве. Она возникает исходя из некоего ох-ваченного истока, некоего записанного востока, каковые ни внутри, ни вне пространства. Этот текст взгляда есть также и текст речи. Посе-му его можно звать Лицом. Но впредь не надо уже более надеяться развести язык и пространство, опростать язык от пространства или скрыть речь от света, говорить, пока некая Рука застит Славу. На-прасно пытаться изгнать то или иное слово ('внутри', 'снаружи', 'внешнее', 'внутреннее' и т. д.), напрасно жечь или окружать буквы светом: язык уже весь целиком пробудился как падение в свет. То есть, если угодно, он встает вместе с солнцем. Даже если 'солнце и не на-

[143]

звано,., мощь его среди нас' (Сен-Жон Перс). Сказать, что бесконеч-ная внеположность Другого не пространственна, не внеположна и не внутрення, не мочь обозначить ее иначе, нежели путем отрицания, не это ли - признать, что бесконечность (тоже обозначенная в своей актуальной положительности путем отрицания: бес-конечность) не-сказанна? Не сводится ли это к признанию, что структура 'внутри-снаружи', являющаяся самим языком, отличает исходную конечность речи и того, что с речью происходит? Никакой философский язык никогда не сможет свести к нулю эту естественность пространствен-ной практики в самом языке; и следовало бы призадуматься о един-стве того, что выделял под именами 'гражданский язык' и 'язык уче-ный', или философский, Лейбниц. Следовало бы терпеливее обдумать здесь это - несмотря на все риторические усилия философии, неуст-ранимое - сообщничество между языком обыденной жизни и язы-ком философским; точнее, между определенными историческими язы-ками и философским языком. По поводу каждого спекулятивного понятия (кроме, без сомнения, тех не понятий, каковыми являются имя Бог и глагол Быть) можно было бы удостовериться в некоторой неис-коренимой естественности, определенной изначальной наивности философского языка. Философский язык принадлежит к системе язы-ка (языков). Тем самым этот неспекулятивный предок всегда привно-сит в умозрительную спекуляцию определенную двусмысленность. Так как она изначальна и неустранима, может быть, нужно, чтобы фило-софия смирилась с этой двусмысленностью, ее и себя в ней осмыслила, чтобы она принимала двойственность и различие в умозрительной спекуляции, в самой чистоте философского смысла. Никто глубже, чем Гегель, этого, как нам кажется, не испробовал. Следовало бы, не при-бегая наивно к категории случайности, счастливого предопределения или нечаянного совпадения, заново проделать для каждого общего понятия то, что делает Гегель с немецким понятием Aufhebung, чью двусмысленность вкупе с наличием в немецком языке он счел отрад-ной: 'Aufheben обладает в немецком языке двойным смыслом: смыс-лом сохранения, удержания и смыслом прекращения, полагания кон-ца. Сохранение имеет притом негативное значение... Лексикологичес-ки эти два определения Aufheben можно рассматривать как два значения слова. Знаменательно, что язык сам по себе пришел к использованию одного и того же слова для двух противоположных значений. Спеку-лятивная мысль рада отыскать (подчеркивание наше) в языке слова, которые сами по себе несут спекулятивный смысл, а в немецком языке их несколько'. ('Наука логики', 1). В 'Лекциях по философии исто-рии' Гегель тоже отмечает, что 'в нашем языке' объединение двух значений (historia rerum gestarum и res gestas) в слове Geschichte не есть 'простое внешнее совпадение'.

[144]

Впредь, если я могу указать на неустранимую (бесконечную) инаковость, которой обладает другой, лишь через отрицание простран-ственной (конечной) внеположности, то дело тут, вероятно, в том, что смысл этой инаковости конечен, не является положительно бесконеч-ным. Бесконечно другое, бесконечность Другого не есть Другое как положительная бесконечность, Бог или подобие Бога. Бесконечно другое не было бы тем, что оно есть, другим, если бы оно было беско-нечно положительным и если бы не хранило в себе отрицательность не-определенности, άπειρον"a. He означает ли прежде всего 'бесконеч-но другое' то, до конца чего я не могу добраться, несмотря на нескон-чаемые труды и опыт? Можно ли уважать Другое как Другое и, как того хотел бы Левинас, изгнать негативность, труд, вне трансценден-тности? Позитивная, положительная Бесконечность (Бог), если эти слова имеют какой-то смысл, не может быть бесконечно Другим. Если, как Левинас, полагать, что положительная Бесконечность терпит или даже требует бесконечную инаковость, то нужно отказаться от всяко-го языка, а прежде всего - от слова бесконечное и слова другое. Беско-нечное понимаемо как Другое только в форме бес-конечного. Как толь-ко хочешь осмыслить Бесконечное как положительную полноту (по-люс неотрицательной трансцендентности Левинаса), Другое становится немыслимым, невозможным, невыразимым. К этому-то немыслимому-невозможному-невыразимому и зовет, быть может, нас Левинас по ту сторону (традиционных) Бытия и Логоса. Но этот зов не должен суметь ни осмыслиться. ни произнестись. Во всяком случае, то, что положительная полнота классической бесконечности может быть передана в языке, лишь себе же изменяя отрицательным словом (без-конечность), и определяет, возможно, ту точку, где мысль глубже всего порывает с языком. Разрыв, который в дальнейшем лишь от-кликается эхом по всему языку. Вот почему те современные направле-ния мысли, которые не хотят более различать или соподчинять мысль и язык, в сущности оказываются, конечно же, осмыслением изначаль-ной конечности. Но тогда им, в общем-то, надлежит навсегда оста-вить слово 'конечность' в плену классической схемы. Возможно ли это? И что означает оставить классическое понятие?

Другое может быть тем, что оно есть, бесконечно другим, лишь в конечности и смертности (моей и своей). Конечно же, явившись в язык и только тогда, и только если само слово другое имеет смысл, но не научил ли нас Левинас, что до языка не мыслишь? Вот почему наши вопросы наверняка не так смутили бы классическую теорию беско-нечности, например - картезианского типа, разделяющую мысль и язык, каковой никогда не идет также быстро и не заходит так далеко, как мысль. Эти вопросы не только смутили бы эту теорию куда менее, они могли бы быть ее собственными. Скажем по-другому: хотеть ней-

[145]

трализовать пространство в описании Другого, дабы освободить тем самым положительную бесконечность, - не означает ли это нейтра-лизовать существенную конечность лица (взгляд-речь), каковое есть тело, а не, как достаточно усердно настаивает Левинас, телесная ме-тафора эфемерной мысли? Тело, то есть также и внеположность, ме-стоположение во вполне пространственном, буквально пространствен-ном смысле этого слова; нулевая точка, исток пространства, конечно же, но исток, не имеющий до этого родительного падежа никакого смысла, неотделимый от родительственности и пространства, кото-рое он порождает и ориентирует: исток из списка. Список- это пись-менный исток: намеченный и впредь вписанный в систему, в фигуру, которой он более не управляет. Без чего не было бы более собственно-го тела. Если бы лицо Другого не было - к тому же, неустранимо - пространственно внеположно, следовало бы еще различать душу и тело, мысль и речь; или, скорее, истинное, непространственное лицо и его маску или метафору, его пространственный облик. Рухнула бы вся Метафизика Лица. Еще раз: этот вопрос вполне может происходить как из классической теории бесконечности (дуализм мысли и языка, но также и мысли и тела), так и из наисовременнейшего осмысления конечности. Этот странный союз в данном вопросе означает, быть может, что в философии и в языке, в философском дискурсе (если пред-положить, что существуют и другие) вряд ли удастся сберечь сразу и тему положительной бесконечности, и тему лица (неметафорического единства тела, взгляда, речи и мысли). Это последнее единство, как нам кажется, может быть осмыслено лишь в перспективе бесконечной (неопределенной) инаковости, как неустранимо общий горизонт Смер-ти и Другого. Горизонт конечности или конечность горизонта.

Но это, повторим лишний раз, в философском дискурсе, где мысль о самой Смерти (без метафор) и мысль о положительном Бесконеч-ном никогда не могли понять друг друга. Если лицо есть тело, оно смертно. Бесконечная инаковость как смерть не может примириться с бесконечной инаковостью как положительностью и присутствием (Бог). Метафизическая трансцендентность не может быть трансцен-дентностью, направленной одновременно к Другому как к Смерти и к Другому как Богу. Если только Бог не означает Смерть, что, в ко-нечном счете, всегда исключалось разве что классической филосо-фией в целом, внутри которой мы понимаем его как Жизнь и Истину Бесконечности, положительного Присутствия. Но что означает это исключение, как не исключение любого частного определения? И что Бог не есть ничто (определенное), не есть никакая жизнь, поскольку он - это все? и, стало быть, сразу Все и Ничто, Жизнь и Смерть. Что означает, что Бог есть или проявляется, назван в различении между Всем и Ничто, Жизнью и Смертью и т. д. В различении и по суще-

[146]

ству как само Различение. Это-то различение и зовут Историей. Бог в нее вписан.

Скажут, что как раз против этого философского дискурса и вос-стает Левинас. Но в этой битве он уже лишил себя лучшего оружия: презрения к дискурсу. Действительно, перед упомянутыми нами клас-сическими языковыми трудностями Левинас не может воспользоваться классическими ресурсами. Сойдясь вплотную с проблемами, которые в равной степени относятся и к негативной теологии, и к бергсонизму, он в отличие от них не дает себе права говорить на смирившемся со своей собственной ущербностью языке. Негативная теология изъяс-нялась речью, которая знала о своем провале, о своей конечности, ущербности в сравнении с логосом как пониманием Бога. К тому же тут не стоял вопрос о Дискурсе лицом к лицу с Богом, о двух речах на одном дыхании, вольных, несмотря на смирение и высокомерие, пре-рвать или поддержать обмен. Аналогичным образом Бергсон имел право провозгласить интуицию о длительности и выступить против интеллектуального засилья пространственности на поставленном на службу пространству языке. Вопрос стоял не о том, чтобы спасти, а о том, чтобы разрушить дискурс в 'метафизике', 'науке, якобы обхо-дящейся без символов' (Бергсон). Для этого саморазрушения языка методически преумножались противоборствующие друг другу мета-форы, призывавшие к безмолвию метафизической интуиции. Посколь-ку язык определен как исторический осадок, не было ни малейшей непоследовательности в том, чтобы худо-бедно использовать его для изобличения собственной же его измены, а потом предоставить соб-ственной недостаточности в качестве риторических отбросов, поте-рянной для метафизики речи. Как и негативная теология, философия интуитивной общности предоставляла себе (по праву или нет, это дру-гой вопрос) право пересекать философский дискурс как чуждую сти-хию. Но что происходит, когда более не даешь себе такого права, ког-да возможность метафизики является возможностью речи? Когда ме-тафизическая ответственность есть ответственность за язык, поскольку 'мысль состоит в том, чтобы говорить' (TI), а метафизика есть язык для общения с Богом? Как мыслить Другое, если оно проговаривает-ся только как внеположность и через внеположность, то есть неина-ковость? А если речь, которая должна учредить и поддержать абсо-лютное расхождение, по сути укоренена в пространстве, абсолютного расхождения и абсолютной инаковости не ведающем? Если, как гово-рит Левинас, один только дискурс (а не интуитивное соприкоснове-ние) и может быть справедливым и если, с другой стороны, всякий дискурс существенным образом удерживает в себе пространство и То же, не означает ли это, что дискурс изначально насильственен? И что война обитает в философском дискурсе, единственно в котором, од-

[147]

нако же, и можно провозгласить мир? Отличие между дискурсом и насилием*, по-видимому, всегда остается недостижимым горизонтом. Ненасилие же оказывается телосом, а не сущностью дискурса. Ска-жут, быть может, что сущность такого предмета как дискурс лежит в его телосе, а наличие его настоящего - в его грядущем. Ну конечно, но при условии, что эти будущее и телос не будут дискурсивны: мир как некоторое безмолвие, некоторое запределье речи, некоторая воз-можность, некоторый безмолвный горизонт речи. Да и телос всегда имел форму наличия, пусть даже наличия и грядущего. Война бывает лишь после открытия дискурса и угасает лишь с его концом. Мир, как и безмолвие, есть странное призвание некоего языка, позванного со-бою вне себя. Но так как конечное безмолвие является также стихией насилия, язык всегда может лишь неопределенно тянуться к справед-ливости, признавая и практикуя в себе войну. Насилие против наси-лия. Экономика насилия. Экономика, которая не может свестись к тому, что видит за этим словом Левинас. Если свет является стихией наси-лия, нужно сражаться против света при помощи некоторого другого света, дабы избежать наихудшего насилия, насилия безмолвия и ночи,
------------------------------------------------------------
* Здесь мы думаем об общем, в частности, для Левинаса и Э. Вейля разграниче-нии между дискурсом и насилием. Разграничение это имеет для них разный смысл. Левинас походя отмечает это и, воздавая должное Э. Вейлю за 'систематическое и решительное использование термина насилие в его оппозиции дискурсу', утверждает, что придает этому разграничению 'иной смысл' (DL). Так и хочется сказать: смысл прямо противоположный. Дискурс, признаваемый Э. Вейлем ненасильственным, это онтология, онтологический проект (Ср. 'Logique de la philosophie', например, р. 28 и далее: 'la Naissance de l"ontologie', 'le Discours'). 'Согласие между людьми установит-ся само собой, если они будут заниматься не самими собою, а тем, что есть'; полюсом ему служит бесконечная сцепленность, а его стиль - как минимум, гегелевский. Эта сцепленность в онтологии является для Левинаса самим насилием: 'конец истории' - это не абсолютная Логика, абсолютная сцепленность Логоса в себе с собою, не согла-сие в рамках абсолюта Системы, а Мир в разделенности, диаспора абсолютов. Наобо-рот, миролюбивый дискурс согласно Левинасу - тот, который уважает расхождение и отвергает горизонт онтологической сцепленности - разве это для Э. Вейля не само насилие? Схематизируем: согласно Э. Вейлю, насилие будет или, скорее, было бы све-дено на нет лишь со сведением на нет инаковости или воли к инаковости. Для Левина-са - наоборот. Но дело в том, что для него сцепленность всегда конечна (целостна в том смысле, который он придает этому слову, отказывая в каком-либо значении поня-тию бесконечной целостности). Для Э. Вейля, напротив, неустранимую конечность подразумевает понятие инаковости. Но для обоих ненасильственна одна только бес-конечность, и высказана она может быть только в дискурсе. Не мешало бы исследо-вать общие предположения этого сходства и этого расхождения. Не мешало бы спро-сить себя, не отсылает ли общая для мысли и того, и другого предопределенность чис-того насилования и чистого логоса, особенно же - их несовместимости, к некоей абсолютной очевидности, или, быть может, уже к какой-то эпохе в истории мысли, истории Бытия. Отметим, что Батай тоже вдохновляется в 'Эротизме' концепциями Э. Вейля и открыто об этом заявляет.

[148]

предшествующего дискурсу или его пресекающего. Эта бдитель-ность - насилие, выбранное в качестве минимального философией, принимающей историю, то есть конечность, всерьез; философией, ко-торая знает, что насквозь (в том смысле, который не терпит ни конеч-ной целостности, ни положительной бесконечности) исторична, и осоз-нает себя, как говорит в ином смысле Левинас, экономикой. Но эконо-микой, опять же, которая, чтобы быть историей, не может быть у себя дома ни в конечной целостности, называемой Левинасом Тем же, ни в положительном присутствии Бесконечного. Речь, без сомнения, - первое поражение насилия, но, парадоксальным образом, последнее не существовало прежде возможности речи. Философ (человек) дол-жен говорить и писать в этой войне света, в которую, как он знает, он всегда уже вовлечен и от которой, как знает, мог бы уклониться, лишь отвергая дискурс, то есть идя на риск наихудшего насилия. Вот поче-му это признание войны в дискурсе, признание, еще не составляющее мира, означает противоположность воинственности, про которую отлично известно - и кто показал это лучше Гегеля? - что ее луч-шим сообщником является в истории миролюбие. В истории, от кото-рой философия не может уклониться, поскольку это не история в том смысле, какой ей придает Левинас (целостность), а история выходов вне целостности, история как само движение трансцендентности, того излишка сверх целостности, без которого никакая целостность не по-явилась бы. История - отнюдь не целостность, трансцендируемая эсхатологией, метафизикой или речью. Она и есть сама трансцендент-ность. Если речь - это движение метафизической трансцендентнос-ти, она и есть история, а не запредельна ей. Трудно помыслить исток истории в совершенно конечной целостности (То же), как, впрочем, и в совершенно положительной бесконечности. Если движение метафи-зической трансцендентности является в этом смысле историей, оно все еще насильственно, так как - и это обоснованная очевидность, кото-рой все время вдохновляется Левинас, - история есть насилие. Мета-физика это экономика: насилие против насилия, свет против света: философия (вообще). О которой можно сказать, перенося сюда замы-сел Клоделя, что все здесь 'живописуется на свету как бы сгущенным светом, как воздух, который становится инеем'. Это становление - война. Эта полемика - сам язык. Его надпись.

О трансцендентальном насилии


Вот почему, будучи не в состоянии избежать нарастания света, метафизика всегда предполагает какую-то феноменологию в самой же своей критике феноменологии, особенно, если она хочет быть, как у Левинаса, рассуждением и учением.

[149]

А. Не предполагается ли эта феноменология только как метод, как техника в узком смысле этих слов? Наверняка, если отбросить боль-шую часть буквальных результатов гуссерлианских изысканий, Леви-нас придерживается наследия его метода: '...Представление и разви-тие используемых понятий всем обязаны феноменологическому мето-ду' (TI, DL). Но представление и развитие понятий - не облачение ли это мысли - и только? И можно ли позаимствовать метод как не-кое орудие? Разве не утверждал вслед за Хайдеггером Левинас трид-цатью годами ранее, что изолировать метод невозможно? Последний всегда - и особенно в случае Гуссерля - служит прибежищем 'заго-дя принятого взгляда на смысл бытия, к которому подступаешься' (THI). Левинас писал в ту пору: '...Мы, следовательно, не сможем отделить в нашем изложении теорию интуиции как философский ме-тод от того, что можно было бы назвать онтологией Гуссерля' (THI).

Отсылает же - явно и как к крайнему средству - этот феномено-логический метод, и показать это было бы чересчур легко, к самому решению западной философии, избирающей себя со времен Платона как науку, как теорию, то есть в точности к тому, что Левинас хотел бы поставить под сомнение на путях феноменологии и ее методами.

В. Помимо метода, Левинас стремится удержать из 'сущности уче-ния Гуссерля' (TI) не только гибкость и требовательность описаний, верность смыслу опыта, но и понятие интенциональности. Интенциональности, распространенной также и за пределы своего репрезента-тивного и теоретического измерения, за пределы ноэтико-ноэматичес-кой структуры, которую Гуссерль напрасно признавал в качестве пер-воначальной. Тем самым утверждается, что именно подавление бесконечности и помешало Гуссерлю подойти к истинной глубине интенциональности как желания и метафизической трансценденции в направлении к другому по ту сторону феномена или же бытия. Произ-водилось это подавление двояко.

С одной стороны, в том что касалось оценки адекватности. В ка-честве видения и теоретической интуиции гуссерлевская интенциональность вела бы, похоже, к адекватности. Что исчерпывало бы, перено-ся их внутрь, всякое истинное расстояние и всякую истинную инако-вость. 'Действительно, видение есть по сути адекватность внешнего и внутреннего: внеположное всасывается здесь в созерцающую душу и как адекватная идея вскрывается a priori, вытекая из некоего Sinngebung' (TI). Ну а 'интенциональность, в которой мысль остает-ся адекватной объекту, не определяет ... сознание на его фундамен-тальном уровне'. Гуссерль, конечно же, здесь в тот самый момент, когда Левинас говорит об интенциональности как адекватности, не назван, и всегда можно полагать, что под выражением 'интенциональ-

[150]

ность, в которой мысль остается адекватной' понимается 'Такая интенциональность, что и т. д.; некая интенциональность, в которой по крайней мере и т. д.' Но контекст, многие другие отрывки и намек на Sinngebung дают ясно понять, что по букве своих текстов Гуссерль, вероятно, не мог признать, что 'всякое знание в качестве интенцио-нальности уже предполагает идею бесконечности, неадекватность pax excellence' (ΤΙ). Тем самым, если предположить, что Гуссерль пред-чувствовал бесконечные горизонты, выходящие за рамки объектив-ности и адекватной интуиции, он, вероятно, их интерпретировал - буквально - как 'нацеленные на объекты мысли': 'Какая разница, если в гуссерлианской феноменологии, понятой буквально, эти нео-жиданные горизонты в свою очередь интерпретируются как нацелен-ные на объекты мысли!' (уже цитировалось).

С другой стороны, если предположить, что гуссерлевское Cogito открыто на бесконечность, то это была бы, согласно Левинасу, беско-нечность-объект, бесконечное без инаковости, мнимая, дурная беско-нечность: 'Если Гуссерль видит в cogito субъективность без всякой опоры вовне, он выстраивает саму идею бесконечности и задает ее себе в качестве объекта'. 'Дурная бесконечность', гегелевское выра-жение, которое Левинас, как нам кажется, никогда не употребляет, возможно, потому, что оно принадлежит Гегелю, постоянно присут-ствует тем не менее в многочисленных разоблачительных жестах 'Це-лостности и Бесконечности'. Как и для Гегеля, 'дурная бесконечность' составляет, по-видимому, для Левинаса неопределенность, отрица-тельную форму бесконечного. Но поскольку Левинас мыслит истин-ную инаковость как неотрицательность (неотрицательную трансцен-дентность), он может превратить другое в истинную бесконечность, а то же (странным образом причастное к негативности) в бесконечность дурную. Что показалось бы абсолютно бессмысленным Гегелю (и всей метафизике, которая в нем расцветает и переосмысляется): как отде-лить инаковость от негативности, как отделить инаковость от 'дур-ной бесконечности'? Как может истинная бесконечность не оказаться тем же? Или наоборот: как абсолютное то же может не оказаться бес-конечным? Если бы то же, как о том говорит Левинас, было насиль-ственной целостностью, это означало бы, что оно есть целостность конечная, стало быть, абстрактная, стало быть, уже и другая по отно-шению к другому (к другой целостности) и т. д. То же как конечная целостность, вероятно, есть не то же, а вновь-таки другое. Левинас, по-видимому, говорит про другое под именем того же, а о том же под именем другого и т. д. Если бы конечная целостность была тем же, ее не удалось бы помыслить или выставить как таковую, без того чтобы она стала другою, нежели сама (это война). Если бы она этого не сде-лала, она бы не могла ни вступить в войну с другими (конечными це-

[151]

лостностями), ни быть насильственной. Впредь, не будучи насильствен-ной, она не была бы тем же в смысле Левинаса (конечной целостнос-тью). Вступая в войну - каковая имеется, - она осмысляется, конеч-но же, как другое для другого, то есть достигает другого как некое другое (само). Но в очередной раз целостностью в смысле Левинаса она тогда уже не является. Возможно ли на этом языке - единствен-ном языке западной философии - не повторить гегельянства, како-вое - не что иное, как сам этот язык, обретающий абсолютное само-обладание?

В этих условиях единственной действенной позицией, чтобы не попасть в окружение к Гегелю, как могло бы на мгновение показать-ся, является следующая: считать дурную бесконечность (то есть, в глу-бинном смысле, изначальную целостность) неустранимой. Может статься, что именно так на самом деле и поступает Гуссерль, когда показывает неустранимость интенциональной незавершенности и, следовательно, инаковости; показывает, что из-за своей неустрани-мости осознание никогда, должно быть, не сможет стать по своей сути самосознанием или абсолютно собраться около себя в парусию абсо-лютного знания. Но может ли это быть сказано, можно ли помыслить 'дурную бесконечность' как таковую (одним словом, время), остано-виться на ней как на истине опыта, не дозволив уже (то уже, которое позволяет нам мыслить время!) о себе возвестить, представиться, ос-мыслиться и сказаться бесконечности истинной, которую тогда нуж-но таковой и признать? То, что зовется философией, что, возможно, и не составляет целиком всей мысли, не может мыслить ложное, дурное и даже дурное выбирать, не отдавая дань первенству и превосходству истинного (то же отношение и между другим и тем же). Этот после-дний вопрос, который вполне мог бы быть задан Левинасом Гуссер-лю, показывает, возможно, что, начиная говорить против Гегеля, Ле-винас только и может, что Гегеля подтвердить, что он его уже под-твердил.

Но есть ли более неукоснительно и к тому же более буквально гус-серлевская тема, нежели тема неадекватности? И бесконечного пере-полнения горизонтов? Кто упорнее Гуссерля стремился показать, что зрение исходно и по сути есть неадекватность внутреннего и внешне-го? Что восприятие трансцендентной и протяженной вещи по сути и навсегда не завершено? Что имманентное восприятие производится в бесконечном горизонте потока пережитого (ср., например, 'Идеи I',  83 и далее)? А главное, кто лучше, чем Левинас, заставил нас изна-чально понять эти гуссерлевские темы? Речь, таким образом, идет не о том, чтобы напомнить об их существовании, а о том, чтобы спросить себя, не упростил ли в конце концов Гуссерль неадекватность и не свел ли к положению доступных объектов бесконечные горизонты опыта.

[152]

При помощи вторичной интерпретацией, в которой обвиняет его Левинас.

Нам трудно в это поверить. В тех двух интенциональных направ-лениях, о которых мы только что говорили, 'Идея в кантовском смыс-ле' означает бесконечный выход за пределы горизонта, каковой из-за абсолютной, абсолютно принципной и неустранимой потребности в сущности никогда не сможет сам стать объектом или наполниться, с собой сравняться, благодаря интуиции объекта. Даже Бога. Сам го-ризонт не может быть объектом, так как он - необъективируемый ресурс вообще любого объекта. Невозможность адекватности столь радикальна, что ею не обязательно являются ни изначальность, ни аподиктичность очевидности (ср., например, 'Идеи 1',  3, 'Картези-анские размышления',  9 и далее). (Из чего, разумеется, не следует, что определенные возможности адекватной очевидности - частной и обоснованной - были оставлены Гуссерлем без внимания.) Важность понятия горизонта заключается как раз в том, что оно не может пре-вратить в объект никакое установление и открыть до бесконечности труды объективации. Гуссерлевское cogito, как нам кажется, не уста-навливает идею бесконечности. В феноменологии никогда не бывает установления горизонтов, но есть горизонты установления. Что бес-конечность гуссерлевского горизонта имеет форму не-определенной открытости, что она безо всякой возможности конца подставляется отрицательности установления (трудов объективации) - не это ли и хранит ее надежнее всего от какого бы то ни было оцелокупливания, от иллюзии непосредственного присутствия некоей насыщенной бес-конечности, в которой другое становится вдруг необнаружимым? Если сознание бесконечной неадекватности бесконечности (и даже конеч-ности!) свойственно озабоченной уважением внешнего мысли, не очень-то понятно, как - по крайней мере в этом пункте - Левинас может размежеваться с Гуссерлем. Не является ли самим этим уваже-нием интенциональность? Или вековечной несводимостью другого к тому же, но другого, кажущегося тому же другим? Ибо без этого фе-номена другого как другого уважение не было бы возможно. Фено-мен уважения предполагает уважение к феноменальности. А этика - феноменологию.

В этом смысле феноменология и есть само уважение, развитие, ста-новление языком самого уважения. Это-то и имел в виду Гуссерль, когда говорил, что разум не допускает разделять себя на теоретичес-кий, практический и т. д. (цитировалось выше). Это не означает, что уважение как этика производно от феноменологии, что оно предпола-гает ее как свою предпосылку или как предшествующую или превос-ходящую ценность. Предпосылка феноменологии единственна в сво-

[153]

ем роде. Она ни в чем не 'наставляет' в мирском (реальном, полити-ческом и т. п.) смысле наставления. Она даже нейтрализует этот тип наставления. Но нейтрализует его не для того, чтобы подставить на его место нечто другое. Она глубоко чужда любой иерархии. Иными словами, этика не только не растворяется в феноменологии и ей не подчиняется, она обретает в ней свой собственный смысл, свою сво-боду и радикальность. К тому же нам кажется неоспоримым, что темы неприсутствия (темпорализации и инаковости) противоречат тому, что превращает феноменологию в метафизику присутствия, ее без конца прорабатывают, как мы настаиваем в другом месте.

С. Может ли Левинас отмежеваться от Гуссерля по поводу теоре-тизма и примата сознания объекта на более законных основаниях? Не забудем, что 'примат', вопрос о котором должен быть здесь поднят, - это примат объекта или вообще объективности. Ведь феноменология ничего бы не привнесла, если бы бесконечно не обновляла, расширя-ла, смягчала это понятие объекта вообще. Последняя юрисдикция очевидности открыта в бесконечность, открыта для всевозможных типов объектов, то есть для любого мыслимого, то есть присутствую-щего вообще в сознании, смысла. Никакое рассуждение (например, то, которое в 'Целостности и Бесконечности' хочет пробудить эти-ческие очевидности к их абсолютной независимости и т. п.) не имело бы смысла, не могло бы быть осмыслено и понято, если бы не черпало из этого слоя феноменологической очевидности вообще. Чтобы Гус-серль был прав, достаточно помыслить этический смысл. Когда гово-рят об этике, трансцендентности, бесконечности и т. п., уже предпола-гаются не только номинальные определения, но и, еще до них, направ-ляющие любые понятия сущностные возможности. Эти выражения должны иметь смысл вообще для конкретного сознания, без чего не был бы возможен никакой дискурс и никакая мысль. Эта область аб-солютно 'предшествующих' очевидностей есть область трансценден-тальной феноменологии, в которой коренится феноменология этики. Укорененность эта не реальна, не означает реальной зависимости, и напрасно было бы упрекать трансцендентальную феноменологию в том, что она на деле бессильна породить этические ценности или от-ношения (или, что возвращает к тому же, может более или менее на-прямую их подавлять). Поскольку каждый определенный смысл, каж-дый обдуманный смысл, каждая ноэма (например, смысл этики) пред-полагает возможность поэмы вообще, начинать по праву следует с трансцендентальной феноменологии. По праву начинать с возможно-сти ноэмы вообще, каковая, напомним этот решающий пункт, не есть для Гуссерля реальный (reell) момент, не имеет, стало быть, никакого реального (иерархического или какого-либо другого) отношения к

[154]

чему бы то ни было другому: ведь что бы то ни было другое может быть помыслено только в рамках ноэматичности. В частности, это означает, что, на взгляд Гуссерля, этика едва ли может на деле, в су-ществовании и истории, быть подчинена трансцендентальной нейтра-лизации и быть ей в действительности хоть как-то покорна. Ни этика, ни, впрочем, что-либо еще в мире. Трансцендентальная нейтрализа-ция в принципе и по своему смыслу чужда любой фактичности, вооб-ще любому существованию. На самом деле она и не до, и не после этики. Ни до, ни после чего бы то ни было.

Можно, следовательно, говорить об этической объективности, об этических ценностях или императивах как объектах (ноэмах) со всей их этической оригинальностью, не сводя эту объективность ни к од-ной из тех, которые напрасно (но вина в этом не Гуссерля) поставля-ют свою модель тому, что обычно понимают под объективностью (объективность теоретическая, политическая, техническая, естествен-ная и т. п.). По правде говоря, теоретическое имеет два смысла: оби-ходный, в который, в частности, и целит своими возражениями Леви-нас; и более скрытый, на котором держится вообще проявление, появ-ление, в частности, нетеоретического (в первом смысле). В этом втором смысле феноменология - самый настоящий теоретизм, но в той мере, в какой любая мысль и любой язык - на деле и по праву - заодно с теоретизмом. Феноменелогия отмеряет эту меру. Я знаю неким теоре-тическим (вообще) знанием, каков смысл нетеоретического (напри-мер, этики, метафизики в смысле Левинаса) как такового, и я уважаю его как таковое, как то, что оно и есть по своему смыслу. У меня есть взгляд, чтобы узнать то, что не рассматривается как вещь, как фасад, как теорема. У меня есть взгляд на само лицо.

D. Но, как известно, фундаментальное расхождение Левинаса с Гуссерлем заключается не в этом. Не приходится оно также и на ста-вившуюся некогда Гуссерлю в упрек внеисторичность смысла, по по-воду которого последний 'держал про запас сюрпризы' (так же, как должна была нас удивить эсхатология Левинаса, заговорив с нами тридцатью годами позднее 'с той стороны целостности или истории' (TI)). Что лишний раз предполагает, что целостность конечна (в по-нятие целостности это отнюдь не вписано), что история как таковая может быть конечной целостностью и что вне конечной целостности истории нет. Следовало бы, возможно, показать, как мы и предлага-ли выше, что история невозможна, не имеет в конечной целостности смысла, что она невозможна и не имеет смысла в положительной и актуальной бесконечности; что она держится в различении между це-лостностью и бесконечностью и что она в точности и является тем, что Левинас называет трансцендентностью и эсхатологией. Система

[155]

ни конечна, ни бесконечна. Структурная целостность ускользает в своей игре от этой альтернативы. Она ускользает от археологическо-го и от эсхатологического и вписывает их в себя.

Другой: вот по поводу чего разногласие представляется решаю-щим. Мы уже видели: по Левинасу, превращая другое, особенно в 'Картезианских размышлениях', в феномен эго, конституированный аналогизирующей аппрезентацией на основе свойственной эго сфере принадлежности, Гуссерль якобы упустил бесконечную инаковость другого и свел его к тому же. Превращать другое в alter ego, часто говорит Левинас, это нейтрализовать его абсолютную инаковость.

а) Итак, несложно было бы показать, до какой степени, в частно-сти - в 'Картезианских размышлениях', озабочен Гуссерль уваже-нием к значению инаковости другого. Для него речь идет об описа-нии того, как другое представляется мне как другое, в своей неустра-нимой инаковости. Представляется мне присутствующим, мы увидим это далее, как первоначальное неприсутствие. Феноменом эго и явля-ется другое как другое: феномен некоей неустранимой для эго как эго вообще (эйдоса эго) нефеноменальности. Так как невозможно встре-титься с alter ego (в самой форме встречи*, описанной Левинасом), невозможно и уважить его в опыте и в языке без того, чтобы это дру-гое проявилось в его инаковости для некоего эго (вообще). Нельзя было бы ни говорить о совсем другом, ни вынести отсюда вообще какой бы то ни было смысл, если бы не было феномена совсем другого, очевид-ности совсем другого как такового. Гуссерль чувствительнее, чем кто-
------------------------------------------------------------
* По сути, именно самому понятию 'конституирования alter ego' и отказывает Левинас в каком-либо достоинстве. Он, несомненно, сказал бы вместе с Сартром: 'Дру-гого встречаешь, не конституируешь' ('Бытие и ничто'). Что означает понять слово 'конституирование' в том смысле, против которого часто предостерегал своих чита-телей Гуссерль. Конституирование не противостоит никакой встрече. Само собой ра-зумеется, что оно ничего не создает, не конструирует, не порождает: ни существование или факт, что само собой разумеется, ни даже смысл, что куда менее очевидно, но в равной степени достоверно, стоит только принять на сей счет некоторые терпеливые меры предосторожности; главное же, стоит только отличить моменты пассивности и активности интуиции в гуссерлевском смысле и тот момент, когда это отличие стано-вится невозможным. То есть когда вся проблематика, противопоставляющая 'встре-чу' 'конституированию', смысла более не имеет или имеет лишь некий производный и зависимый смысл. Поскольку мы не можем вдаваться здесь в эти трудности, напом-ним просто одно из многих предостережений Гуссерля: 'Здесь тоже, как и в отноше-нии alter ego, 'совершение сознания" (Bewusstseinleistung) не означает, что я изобре-таю (erfinde) и что я произвожу (mache) эту высшую трансцендентность'. (Речь идет о Боге.) ('Logique formelle et logique transcendantale', trad. S. Bachelard.)

Наоборот, понятие 'встреча', к которому приходится прибегнуть, если отказать-ся от всякого конституирования в гуссерлевском смысле этого термина, помимо того, что его подкарауливает эмпиризм, уж не подсказывает ли оно, что до встречи имеется какое-то время и опыт без 'другого'?

[156]

либо, к тому, что стиль этой очевидности и этого феномена неустра-ним и исключителен, что демонстрирует себя при этом первоначаль-ная нефеноменализация. Даже если не хочешь и не можешь тематизи-ровать другое, о котором не говоришь, а говоришь которому, сами эти невозможность и императив могут быть тематизированы (как то и делает Левинас), лишь исходя из определенного проявления друго-го как другого по отношению к какому-то эго. Об этой системе, об этом проявлении и невозможности персональной тематизации другого и говорит нам Гуссерль. Такова его проблема: 'Они (другие эго) не суть, однако же, простые представления и представленные во мне объекты, синтетические единства процесса верификации, разворачивающегося 'во мне", но в точности 'другие"... субъекты для этого же мира... субъекты, которые воспринимают мир... и обладают посредством это-го опытом меня, как и я обладаю опытом мира и в нем 'других"' ('Кар-тезианские размышления', пер. Левинаса). Это-то проявление другого как того, чем я никогда не смогу быть, эта-то первоначальная нефено-менальность и изучается как интепционалъный феномен эго.

b) Ведь - и мы ограничимся при этом самым явным и совершенно неоспоримым смыслом столь лабиринтного в своем развертывании пятого из 'Картезианских размышлений' - центральнейшее утверж-дение Гуссерля касается неустранимо опосредованного характера интенциональности, направленной на другое как другое. Очевидно - очевидностью сущностной, абсолютной и решающей, - что другое как трансцендентальное другое (другой абсолютный исток и другая нулевая точка в ориентации мира) никогда не может быть мне дано исходным образом и персонально, а только аналогизирующей аппре-зентацией. Необходимость прибегнуть к аналогизирующей аппрезен-тации, отнюдь не означая аналогизирующей и уподобляюще-усваи-вающей редукции другого к тому же, подтверждает и уважает обособ-ленность, непреодолимую необходимость опосредования (не объектного). Если бы я не шел к другому путем аналогизирующей аппрезентации, если бы я достигал его непосредственно и изначаль-но, в безмолвии и через общность с его собственным пережитым, дру-гое перестало бы быть другим. В противоположность видимости, тема аппрезентативного переноса отражает признание радикальной отде-лённости абсолютных истоков друг от друга, отношение получивших абсолюцию абсолютов и ненасильственное уважение к секрету: про-тивоположность победоносному усвоению.

Тела, вещи трансцендентные и естественные, служат для моего сознания другими вообще. Они пребывают вне, и их трансцендент-ность есть знак уже неустранимой инаковости. Левинас в это не ве-рит, Гуссерль же верит, как верит и в то, что 'другое' уже подразуме-вает нечто, когда речь заходит о вещах. И это приводит к принятию

[157]

реальности внешнего мира всерьез. Другим знаком этой инаковости вообще, которую делит здесь с вещами другой, служит то, что в них также что-то всегда и скрывается, проявляясь лишь посредством уп-реждения, аналогии и аппрезентации. Гуссерль говорит об этом в пя-том из 'Картезианских размышлений': аналогизирующая аппрезентация отчасти принадлежит любому восприятию. Но в случае другого как трансцендентной вещи принципиальная возможность исходной и изначальной презентации скрытой грани всегда в принципе и a priori открыта. В этой возможности абсолютно отказано, когда в дело всту-пает другой. Инаковость трансцендентной вещи, хотя она уже неуст-ранима, неустранима лишь из-за неопределенной незавершенности моих исходных восприятий. Она, тем самым, несоизмерима с также неустранимой инаковостыо, которой обладает другой, каковая добав-ляет к измерению незавершенности (тело другого в пространстве, ис-тория наших отношений и т. п.) более глубокое измерение неисходно-сти, радикальную невозможность обогнуть вещь, чтобы увидеть ее с другой стороны. Но без первой инаковости, инаковости тел (другой тоже вступает в игру как тело), вторая возникнуть не могла бы. Сис-тему этих двух инаковостей нужно мыслить совокупно, одну вписан-ной в другую. Инаковость, которой обладает другой, неустранима, таким образом, из-за двойной власти неопределенности. Посторон-ний оказывается бесконечно другим, поскольку по своей природе ни-какое обогащение профиля не сможет передать мне субъективное об-личие пережитого им, с его стороны, каким оно им пережито. Никог-да это пережитое не будет дано мне в исходном виде как все то, что mir eigenes, что мне свойственно. Эта трансцендентность несвойствен-ного уже не та, что у недосягаемого исходя из всегда частичных наброс-ков целого: трансцендентность Бесконечности, а не Целостности.

Левинас и Гуссерль в этом очень близки. Но, признавая за этим бесконечно другим как таковым (проявляющимся как таковое) статус некоего интенционального видоизменения эго вообще, Гуссерль дает себе право говорить о бесконечно другом как таковом, отдает отчет о происхождении и законности своего языка. Он описывает систему феноменальности нефеноменальности. Левинас фактически говорит о бесконечно другом, но, отказываясь признать в нем интенциональное видоизменение эго - что было бы для него всеохватно-оцелокупливающим и насильственным актом, - он лишает себя самого осно-вания и возможности своего собственного языка. Что позволяет ему говорить 'бесконечно другое', если бесконечно другое не появляется как таковое в той зоне, которую он называет тем же и каковая являет-ся нейтральным уровнем трансцендентального описания? Возвращать-ся как к единственно возможной отправной точке к интенциональному феномену, в котором другое появляется как другое и уступает себя

[158]

языку, любому возможному языку, возможно, означает предаваться насилию или, по крайней мере, становиться с ним заодно и оправды-вать - в критическом смысле слова - насилие факта; но тогда речь идет уже о неустранимой зоне фактичности, о насилии изначальном, трансцендентальном, предшествующем любому этическому выбору, предполагаемом даже этическим ненасилием. Имеет ли какой-то смысл говорить о доэтическом насилии? Трансцендентальное 'насилие', на которое мы намекаем, если оно связано с самой феноменальностью и возможностью языка, помещалось бы тогда у самого корня смысла и логоса, до того даже, как последний должен был определиться в рито-рике, психагогии, демагогии и т. п.

с) Левинас пишет: 'Другой как другой - не только alter ego. Он есть то, что не есмь я' (ЕЕ, ТА). 'Приличие' и 'текущая жизнь' на-прасно заставляют поверить, что 'другой известен через симпатию, как другой я-сам, как alter ego'. Как раз этого и не делает Гуссерль. Он только хочет признать другое как другого в его форме эго, в его форме инаковости, которая не может быть формой вещей в мире. Если бы другое не признавалось как трансцендентальное alter ego, оно бы целиком было от мира сего, а не, как я, истоком мира. Отказ в этом смысле видеть в нем эго составляет в плане этическом собственно жест всякого насилия. Если не признать другое как эго, рухнула бы вся его инаковость. Тем самым нельзя, по-видимому, не извращая его самые что ни на есть постоянные и открыто провозглашаемые намерения, предположить, что Гуссерль превратил другое в другого меня самого (в фактическом смысле этого слова), в реальную модификацию моей жизни. Если бы другой составлял реальный момент моей эгологичес-кой жизни, если бы 'включение другой монады в мою' ('Картезиан-ские размышления') было реальным, я бы воспринял его originaliter. Гуссерль не перестает подчеркивать, что тут заложена абсолютная невозможность. Другое как alter ego означает другое как другое, не-сводимое к моему эго в точности потому, что оно есть эго, потому, что оно обладает формой эго. Эгоичность другого позволяет ему ска-зать 'эго' как я, вот почему оно и есть другой, а не камень или бессло-весное существо в моей реальной экономике. Вот почему, если угодно, оно есть лицо, может со мною говорить, понимать меня и при случае мною командовать. Никакая асимметрия не была бы возможна без этой симметрии, которая не от мира сего и, не будучи ничем реаль-ным, не навязывает никакого ограничения инаковости, асимметрии, делает ее, напротив, возможной. Эта асимметрия есть экономика в ка-ком-то новом смысле, которая, несомненно, тоже была бы неприемле-ма для Левинаса.

Это, несмотря на логическую абсурдность подобной формулиров-ки, трансцендентальная симметрия двух эмпирических асимметрий.

[159]

Другое есть для меня некое эго, о котором я знаю, что оно относится ко мне как к другому. Где все эти ходы описаны лучше, нежели в 'Фе-номенологии духа'? Движение трансцендентности к другому, како-вым его преподносит Левинас, не имело бы смысла, если бы не вклю-чало в себя как одну из своих существенных особенностей то, что я знаю себя - в своей индивидуальности - для другого другим. Не будь этого, 'Я' (вообще эгоичность), неспособное быть другому дру-гим, никогда не стало бы жертвой насилия. Насилие, о котором гово-рит Левинас, было бы насилием без жертвы. Но так как в асиммет-рии, которую он описывает, автор насилия никогда не сумел бы сам стать другим, всегда оставаясь тем же (эго), и так как все эго суть для других другие, насилие без жертвы было бы также и насилием без ав-тора. И можно без труда перевернуть все эти предложения. Тут же начинаешь замечать, что если Парменид 'Поэмы' оставляет нас с мыслью, что при посредничестве исторических фантазмов он неоднок-ратно подвергался отцеубийству, величавая, седая и устрашающая тень, которая говорила с юным Сократом, продолжает улыбаться, когда мы приступаем к громким рассуждениям об обособленности существ, единстве, различении, том же и другом. Каким же упражне-ниям предался бы Парменид на полях 'Целостности и Бесконечнос-ти', если бы мы попытались ему втолковать, что эго равняется тому же и что Другое есть то, что оно есть, лишь как абсолютное, беско-нечное другое, которому абсолюцировано его отношение к Тому же! Например: 1. Бесконечно другое, сказал бы, возможно, он, может быть тем, что оно есть, только если оно другое, то есть другое чем. Другое чем должно быть другим чем я. Впредь ему уже не абсолюцировано соотношение с эго. И оно тем самым более не является бесконечно, абсолютно другим. Не есть более то, что оно есть. Если бы оно полу-чило отпущение, оно было бы далее не Другим, а Тем же. 2. Бесконеч-но другое может быть тем, что оно есть - бесконечно другим,-толь-ко лишь абсолютно не будучи тем же. То есть, в частности, будучи другим чем само (не эго). Будучи другим чем само, оно не есть то, что есть. Оно, стало быть, не бесконечно другое и т. д.

Это упражнение, на наш взгляд, было бы по своей сути отнюдь не пустым многословием или диалектической виртуозностью в 'игре Того же'. Оно означало бы, что выражение 'бесконечно другое' или 'абсолютно другое' не может быть сразу и высказано, и осмыслено; что Другое не может быть абсолютно внешним* тому же, не переста-
------------------------------------------------------------
* Или, по меньшей мере, не может быть или быть чем бы то ни было, и именно авторитет бытия коренным образом и не признает Левинас. То, что его дискурс дол-жен все еще подчиняться оспариваемой инстанции, - необходимость, правила кото-рой нужно попытаться систематически вносить в текст.

[160]

вая быть другим, и что вследствие этого то же не есть какая-то замк-нутая на себе целостность, идентичность, играющая с собой, с одной только видимостью инаковости в том, что Левинас называет эконо-микой, работой, историей. Как могла бы здесь быть какая-то 'игра Того же', если бы сама инаковость не была уже β Том же - в смысле включения, каковому слово в, несомненно, изменяет? Как могла бы произойти без инаковости β том же 'игра Того же' - в смысле игро-вой деятельности или в смысле смещения, в машине или органической целостности, каковая играет или работает? И можно показать, что для Левинаса всегда заключенная в цельности или истории работа остается по существу игрой. Утверждение, которое мы, с некоторыми предосторожностями, примем легче, чем он.

Сознаемся, наконец, что мы совершенно глухи к утверждениям типа: 'Бытие производится как множественное и разделенное на То же и на Другое. Такова его окончательная структура' (ΤΙ). Что это за раскол бытия между тем же и другим - некий раскол между тем же и другим, каковой не предполагает, по меньшей мере, что то же есть другое для другого, а другое - то же, что оно само? Вспомним не только об упражнении Парменида, играющего с юным Сократом. Чужеземец в 'Софисте', порвавший, кажется, как и Левинас, с элеа-тизмом во имя инаковости, знает, что инаковость мыслима лишь как отрицательность, прежде же всего - произносима лишь как негатив-ность, с отказа от чего начинает Левинас, и что в отличие от бытия другое всегда относительно, говорится прос этерон, что не мешает ему быть эйдосом (или родом в неконцептуальном смысле), то есть быть тем же, что оно само (а 'то же, что оно само' уже предполагает, как отмечает Хайдеггер в 'Identität und Differenz' как раз по поводу 'Со-фиста', посредничество, соотношение и различение: έκαστον έαυτώ ταύτόν). Со своей стороны, Левинас, вероятно, отказался бы смеши-вать другого с этеропом, о котором здесь идет речь. Но как может быть другой помыслен или высказан без отсылки, не будем говорить - редукции, к инаковости этерона вообще? Последнее понятие не имеет впредь ограниченного смысла, который позволяет его просто проти-вопоставлять понятию другой, словно оно ограничено областью ре-альной или логической объективности. Этерон, похоже, принадлежит здесь более глубинной и более изначальной зоне, нежели та, в кото-рой разворачивается эта философия субъективности (то есть объек-тивности), еще подразумеваемая понятием 'другой'.

Итак, другое не было бы тем, что оно есть (близкий мне как по-сторонний), если бы оно не было alter ego. Такова очевидность, заве-домо предшествующая 'приличиям' и утаиваниям 'текущей жизни'. Не трактует ли Левинас выражение alter ego так, будто alter служит

[161]

здесь эпитетом какому-то реальному субъекту (на до-эйдетическом уровне)? Случайной, в форме эпитета, модификацией моей реальной (эмпирической) идентичности? А ведь трансцендентальный синтаксис выражения alter ego не терпит никакого отношения существительно-го к прилагательному, абсолюта к эпитету - в том или ином смысле. В этом-то и заключается его странность. Необходимость, которая объясняется конечностью смысла: другое является абсолютно другим, лишь будучи эго, то есть, некоторым образом, тем же, что и я. Наобо-рот, другое как res сразу и менее (не абсолютно) другое, и менее 'то же', что я. Сразу и более, и менее другое, что вновь означает: абсо-лютная инаковость есть то же. И это противоречие (в терминах фор-мальной логики, которой по крайней мере на этот раз следует Леви-нас, отказываясь называть Другое alter ego), эта невозможность пере-дать в рациональной связности языка мое отношение к другому, это противоречие и невозможность не служат знаками 'иррациональнос-ти': скорее уж они знак того, что здесь уже не переведешь дух в связ-ности Логоса, а вот у мысли перехватывает дыхание в регионе истока языка как диалога и различения. Этот исток как конкретное условие рациональности менее всего 'иррационален', но едва ли он может быть 'воспринят' в язык. Этот исток есть надписанная надпись.

Поэтому всякое сведение другого к реальному моменту моей жиз-ни, его редукция к состоянию эмпирического alter ego является воз-можностью или скорее эмпирической случайностью, которую зовут насилием и которая с необходимостью предполагает имеющиеся в виду гуссерлевским описанием эйдетические отношения. Напротив, подсту-пить к эгоичности alter ego как к самой его инаковости - жест самый что ни на есть миролюбивый.

Мы не говорим - абсолютно миролюбивый. Мы говорим экономи-ческий. Имеется некое трансцендентальное и доэтическое насилие, (об-щая) асимметрия, архия которой есть то же самое и которая дозволя-ет в дальнейшем перевернутую асимметрию, этическое ненасилие, о котором говорит Левинас. В действительности, либо есть одно толь-ко то же и оно не может даже более появиться и быть сказано, даже осуществить насилие (чистая бесконечность или конечность); либо же есть то же и другое, и тогда другое может быть другим - для того же, - лишь будучи тем же (что и оно само: эго), и то же может быть тем же (что и оно само: эго), лишь будучи другим для другого: alter ego. Что я тоже в сущности другой для другого, что я это знаю - такова очевидность некой странной симметрии, след которой в опи-саниях Левинаса так нигде и не появляется. Без этой очевидности я не мог бы хотеть (или) уважать другое в этической асимметрии. Это транс-цендентальное насилие, которое не проистекает из какого-то реше-ния или некоей этической свободы, из определенной манеры подсту-

[162]

питься к другому или его преступить, изначально устанавливает от-ношение между двумя конечными индивидуальностями. В действитель-ности, необходимость доступа к смыслу другого (в его неустранимой инаковости) исходя из его 'лица', то есть из феномена его нефеноме-нальности, из темы нетематизируемого, иначе говоря, исходя из ин-тенциональной модификации моего эго (вообще) (интенциональной модификации, в которой Левинас и должен черпать смысл своего рас-суждения), необходимость говорить о другом как другом или друго-му как другому исходя из его явления-для-меня-как-того-что-оно-есть: из другого (проявление, которое утаивает его существенное утаива-ние, которое вытаскивает его на свет, его обнажает и прячет то, что в другом спрятано), эта необходимость, от которой с самых ранних своих истоков не способен ускользнуть ни один дискурс, необходимость эта - само насилие или, скорее, трансцендентальный исток некоего неустранимого насилия - в предположении, как мы говорили выше, что имеет некоторый смысл говорить о доэтическом насилии. Ибо этот трансцендентальный исток как неустранимое насилие отношения к другому есть в то же время и ненасилие, поскольку он отношение к другому открывает. Такова экономика. Именно она через это откры-тие позволяет такому доступу к другому определиться в рамках эти-ческой свободы в виде морального насилия или морального ненаси-лия. Не видно, как понятие насилия (например, как утаивания или подавления другого тем же; понятие, которым Левинас пользуется как само собой разумеющимся, но которое, однако, уже означает искаже-ние того же, другого, поскольку оно есть то, что оно есть) могло бы быть строго определено на чисто этическом уровне без предваритель-ного эйдетико-трансцендентального анализа отношений между эго и alter ego вообще, между несколькими истоками мира вообще. Что дру-гое появляется как таковое только в его отношении к тому же - это очевидность, каковую грекам не было надобности признавать в транс-цендентальной эгологии, которая подтвердит ее позднее, и это же - насилие как исток смысла и дискурса в царстве конечности*. Разли-

* Это согражданство дискурса и насилия, как нам кажется, не появляется в исто-рии внезапно, не связано с той или иной формой общения или же той или иной 'фило-софией'. Мы хотели бы здесь показать, что это согражданство принадлежит самой сущности истории, трансцендентальной историчности (понятие, которое может быть понято здесь лишь в созвучии с речью, общей - в смысле, который еще следовало бы прояснить - Гегелю, Гуссерлю и Хайдеггеру).

Историческая или этно-социологическая информация может здесь лишь подтвер-дить или поддержать под видом фактического примера эйдетико-трансцендентальную очевидность. Даже если бы с этой информацией обходились (собирали, описыва-ли, выявляли) с максимальной философской или методологической осмотрительнос-тью, то есть даже если бы она правильно сочленялась с сущностным прочтением и уважала все уровни эйдетической общности, она ни в коем случае не сумела бы обосновать или доказать какую бы то ни было необходимость сущности. Например, мы не уверены, что эти столь же технические, сколь и трансцендентальные предосторож-ности были приняты К. Леви-Стросом, когда в 'Печальных тропиках' он развивает на прекраснейших страницах 'гипотезу... что первичная функция письменного обще-ния - облегчить порабощение...'. Если письмо - и даже речь вообще - содержит в себе сущностное насилие, это не может быть 'доказано' или 'проверено' исходя из 'фактов', из какой бы сферы они ни были позаимствованы и даже если в этой области могла бы быть доступной вся совокупность фактов. Частенько видишь, как описа-тельная практика 'гуманитарных наук' перемешивает в самом обольстительном (во всех смыслах этого слова) смешении эмпирическое исследование, индуктивную гипо-тезу и сущностную интуицию, не предпринимая никаких предосторожностей по части происхождения и функции выдвинутых предложений.

[163]

чие между тем же и другим, каковое отнюдь не является каким-то раз-личием или отношением среди прочих, не имеет никакого смысла в бесконечном, если только не говорить, как Гегель и вопреки Левина-су, о беспокойстве бесконечности, которая себя определяет и сама же себя отрицает. Насилие, конечно же, проявляется в горизонте идеи бесконечности. Но этот горизонт - не горизонт бесконечно другого, а горизонт некоего царства, где различение между тем же и другим, различание, уже не было бы в ходу, то есть царства, где сама мир-ность не имела бы более смысла. И прежде всего потому, что там не было бы более феноменальности и смысла вообще. Бесконечно дру-гое и бесконечно то же, если эти слова имеют смысл для какого-то конечного бытия, это одно и то же. Сам Гегель признавал негатив-ность, беспокойство или войну в абсолютной бесконечности лишь как движение ее собственной истории и в перспективе конечного умирот-ворения, в котором инаковость будет абсолютно подытожена, если не снята, в парусии*. Как интерпретировать необходимость осмыслить факт того, что пребывает прежде всего в перспективе, в случае того, что обычно называют концом истории? Что сводится к вопросу о том, что же означает мысль о другом как другом и не является ли в этом единственном случае свет 'как такового' самим утаиванием. Исклю-чительный случай? Нет, нужно перевернуть термины: 'другое' - это имя, 'другое' - смысл этого немыслимого единства света и ночи. Означает же 'другое' феноменальность как исчезновение. Идет ли здесь речь о некоем 'третьем пути, исключенном этими взаимоисклю-чающими' (откровением и утаиванием, см. 'След другого')? Но по-явиться и быть высказан он может только как третий. Если назвать его 'следом', слово это может возникнуть лишь как метафора, фило-софское прояснение которой будет без конца взывать к 'взаимоиск-лючению'. Без которого его оригинальность - то, что отличает его от Знака (условно выбранное Левинасом слово) - не проявилась бы.
------------------------------------------------------------
* Инаковость, различение, время не упраздняются, a удерживаются абсолютным знанием в форме Aufhebung"a.

[164]

Ибо ее нужно заставить проявиться. И феномен предполагает исход-ную зараженность знаком.

Война, таким образом, феноменальности врождена, она есть само возникновение речи и (про)явления. Не случайно Гегель воздержива-ется произносить слово 'человек' в 'Феноменологии духа' и описы-вает войну (например, диалектику Господина и Раба) без антрополо-гических ссылок, в поле науки о сознании, то есть о самой феноме-нальности, в рамках необходимой структуры ее движения: науки опыта и сознания.

Дискурс тем самым только и может, если он изначально насиль-ственен, что учинить насилие над собой, отрицая себя, чтобы себя ут-вердить, пойти войной на войну, которая его основала, никогда не будучи способным в качестве дискурса вновь присвоить себе эту отри-цательность. Не будучи обязанным ее вновь себе присвоить, ибо если бы он это сделал, горизонт мирности исчез бы в ночи (худшее насилие как преднасилие). Эта вторая война, как согласие, есть наименьшее из возможных насилий, единственный способ подавить худшее насилие, насилие первобытного и пред-логического безмолвия, невообразимой ночи, которая не была бы даже противоположностью для абсолютно-го насилия, которое не было бы даже противоположностью ненаси-лия: чистое ничто и чистое бессмыслие. Дискурс, стало быть, насиль-ственно выбирает себя наперекор чистым ничто и бессмыслию и, в философии, наперекор нигилизму. Дабы все так не сложилось, оду-шевляющей дискурс Левинаса эсхатологии надлежит теперь сдержать свои обещания - вплоть даже до неспособности впредь выступить в дискурсе как эсхатология или идея мирности 'по ту сторону истории'. Нужно, чтобы был учрежден 'мессианический триумф', 'огражден-ный от реванша зла'. Этот мессианический триумф, который являет-ся горизонтом книги Левинаса, но 'выходит за [ее] рамки' (TI), смог бы упразднить насилие, лишь приостанавливая различение (соедине-ние или противопоставление) между тем же и другим, то есть приос-танавливая идею мирности. Но сам этот горизонт не может здесь и теперь (вообще в настоящем) быть высказан, конец не может быть высказан, эсхатология не возможна, кроме как через насилие. Эту бес-конечную переправу и называют историей. Игнорировать неустрани-мость этого последнего насилия означает возвращаться в самом строе философского дискурса, отказаться от которого можно захотеть лишь с риском на наихудшее насилие, к догматизму теорий бесконеч-ности в докантовском смысле, не ставящему вопроса об ответствен-ности своего собственного конечного философского дискурса. Верно, что передача этой ответственности Богу не есть отречение, поскольку Бог не является конечным третьим: так осмысленная, божественная ответственность не исключает и не преуменьшает полноты моей от-

[165]

ветственности, ответственности конечного философа. Напротив, ее требует и призывает ее в качестве своего телоса или истока. Но факт неадекватности двух ответственностей или этой единственной ответ-ственности самой себе - история или беспокойство бесконечности - еще не является темой для докантовских - следовало бы даже ска-зать: догегелевских - рационалистов.

Так и будет, покуда не окажется снятой та абсолютно принципи-альная очевидность, каковой в собственных терминах Левинаса явля-ется 'невозможность для я не быть собой', даже когда я выходит к другому, без которой к тому же оно и не могло бы из себя выйти; 'не-возможность', о которой Левинас резко заявляет, что она 'отмечает трагический оброк я, тот факт, что оно приковано к бытию' (ЕЕ). Тот факт, прежде всего, что оно его знает. Это знание и является пер-вым дискурсом и первым словом эсхатологмм; оно и дозволяет рас-хождение, позволяет говорить с другим. Это не просто знание в ряду других, это само знание. '"Быть-всегда-одним-и-однако-всегда-другим"- такова фундаментальная характеристика знания' (Шеллинг). Никакая ответственная за свой язык философия не может отказаться от самости вообще, менее же других - философия или эсхатология расхождения. Между изначальной трагедией и мессианическим три-умфом имеется философия, в которой насилие оборачивается против самого себя в знании, в которой проявляется изначальная конечность и в которой другое уважается в том же и тем же. Конечность эта про-является в вопросе, неотвратимо открывающемся как философский вопрос вообще: почему существенная, неустранимая, абсолютно общая и необусловленная форма опыта как выхода к другому опять же ока-зывается эгоичной? Почему невозможен, немыслим опыт, который бы не был пережит как мой (для эго вообще - в эйдетико-трансцендентальном смысле этих слов)? Это немыслимое, это невозможное явля-ются границами рассудка вообще. Иными словами: почему конеч-ность? - если, как говорил Шеллинг, 'эгоичность составляет общий принцип конечности'. Почему Рассудок! - если верно, что 'Рассудок и Эгоичность в своей истинной Абсолютности являются одним и тем же...' (Шеллинг) и что 'рассудок... есть форма универсальной и су-щественной структуры трансцендентальной субъективности вообще' (Гуссерль). Философия, которая, как феноменология, является дискур-сом этого рассудка, не может в сущности ответить на такой вопрос, ибо всякий ответ можно произнести лишь на каком-то языке, а язык открывается вопросом. Философия (вообще) может только раскрыться вопросу, в нем и им. Может только отдаться вопрошанию.

Гуссерль знал это. И называл первичной(архе-) фактичностью (Urtatsache), неэмпирической фактичностью, фактичностью трансцен-дентальной (понятие, на которое, быть может, никогда не обращали

[166]

внимания) неустранимо эгоичную сущность опыта. 'Это "я есмъ" для меня, его говорящего, причем говорящего с должным пониманием, есть первичное интепционалыюе основание моего мира (der intentionale Urgrund für meine Welt)...'*. Мой мир есть открытость, в которой про-изводится всякий опыт, в том числе и тот, опыт par escellence, како-вым является трансценденция к другому как таковому. Ничто не мо-жет появиться для 'Я есмь' вне принадлежности 'моему миру'. 'По-добает это или нет, может ли это показаться чудовищным (в силу каких бы то ни было предубеждений) или нет, - это первичный факт, кото-рому я должен противостоять (die Urtatsache, der ich standhalten muss), от которого, будучи философом, ни на миг не могу отвести взгляд. Для философов-недорослей это, вполне может статься, - темный угол, куда возвращаются призраки солипсизма, а то и психологизма, и ре-лятивизма. Истинный философ, вместо того чтобы спасаться от этих призраков бегством, предпочтет осветить темный угол'**. Понятое в этом смысле интенциональное отношение 'эго к моему миру' не мо-жет быть открыто исходя из бесконечно-другого, радикально чуждо-го 'моему миру', оно не может быть мне 'навязано неким определяю-щим это отношение Богом... поскольку субъективное априори - вот что предшествует бытию Бога и всего того, что, без исключений, для меня, мыслящего сущего, существует. И Бог тоже есть для меня то, что он есть в совершении моего собственного сознания; в тревожном страхе перед тем, что могут счесть за богохульство, я не могу отвести от это-го глаз, напротив, я должен видеть проблему. Здесь тоже, как и в от-ношении alter ego, "совершение сознания" не означает, что я изобре-таю и что я произвожу эту высшую трансцендентность'***. Бог зави-сит от меня не более реально, нежели alter ego. Но смысл он имеет лишь для какого-то эго вообще. Это означает, что прежде всякого атеизма или всякой веры, прежде всякой теологии, прежде всякого язы-ка о Боге или с Богом, божественность Бога (бесконечная инаковость, например, бесконечного другого) должна иметь смысл для какого-то эго вообще. Отметим по ходу дела, что это признаваемое трансценден-тальной феноменологией 'субъективное априори' составляет единствен-ную возможность предотвратить тоталитаризм нейтрального, безлич-ную 'абсолютную Логику', эсхатологию без диалога и все то, что выс-траивают под условной, очень условной рубрикой гегельянства.

Вопрос об эгоичности как трансцендентальной архефактичности может быть повторен еще глубже в направлении архефактичности
------------------------------------------------------------
* Logique formelle et logique transcendantale, trad. S. Bachelard, p. 317. Подчеркива-ния Гуссерля.

** Ibid., p. 318. Подчеркивания Гуссерля.

*** Ibid., p. 335-336.


 
Rambler's Top100 Яндекс цитирования