Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
Freud et la scene de l'ecriture (1966)
Фрейд и сцена письма (2000)
 
 
  
 

Жак Деррида

Фрейд и сцена письма.// Деррида Ж. Письмо и различие. СПб: Академический проект, 2000. - С. 252 - 292;
перевод Алексея Гараджи


Этот текст - фрагмент доклада, зачитанного в Институте психоанализа (семинар д-ра Грина). В то время предполагалось открыть обсуждение некоторых положений, выдвинутых в ряде моих предшествующих работ, особенно в статье 'О грамматологии' (Critique, 223/4).
Место ли этим положениям - которые на заднем плане будут присутствовать и здесь - в поле психоаналитического изыскания? К чему, с учетом подобного поля, они относятся в плане их понятий и синтаксиса?

Первая часть доклада затрагивала этот вопрос в его наиболее общем аспекте. Центральными понятиями здесь были присутствие и архе-след. Ниже мы сжато, по рубрикам, указываем основные этапы этой первой части.

1. Вопреки видимости, деконструкция логоцентризма не является психоанализом философии.
Эта видимость: анализ исторического вытеснения и подавления письма начиная с Платона. Вытеснение это составляет начало философии как эпистемы, а истины как единства логоса и фоне.

Вытеснение, а не забвение; вытеснение, а не исключение. Вытеснение, по словам Фрейда, не отталкивает, не бежит и не исключает какой-либо внешней силы, оно содержит внутреннее представление, очерчивая внутри самого себя пространство подавления. Здесь вне речи содержалась сила, представляемая в виде письма - внутреннего и существенного для речи.
Вытеснение безуспешное: на пути к исторической деконструкции. Как раз эта деконструкция нас и интересует: как раз этот неуспех сообщает становлению некоторую читаемость, умеряя его историческую смутность. Фрейд пишет: 'Неудавшееся вытеснение конечно заслужит с пашей стороны большего интереса, нежели то, которое оказалось более или менее успешными и тем самым чаще всего ускользнет от нашего изучения' (G.W., х, р.256).

Симптоматическая форма возвращения вытесненного: метафора письма, преследующая европейский дискурс, и систематические противоречия в онтотеологическом исключении следа. Вытеснение письма как того, что угрожает присутствию и господству над отсутствием.
Загадка 'чистого и простого' присутствия как удвоения, изначального повторения, автоаффекции, различания. Разграничение между господством над отсутствием как речью и как письмом. Письмо в речи. Галлюцинация как речь и галлюцинация как письмо.

Соотношение между фоне и сознанием. Фрейдовская концепция словес-

[253]

ного представления как предсознательного. Логофоноцентризм - не философское или историческое заблуждение, в которое по случайности патологи-чески впала история философии, Запада, да и всего мира, а скорее необходимые, и с необходимостью конечные, движение и структура: история символической возможности вообще (прежде разграничения между человеком и животным, даже живым и неживым); история различания, история как различание, которая находит свою преимущественную манифестацию в философии как эпистеме, в европейской форме метафизического или онтологического проекта, всемирно господствуя над сокрытием, над цензурой вообще текста вообще.

2. Попытка оправдать теоретическую сдержанность, заставляющую использовать фрейдовские понятия не иначе как в кавычках: все они, без единого исключения, принадлежат к истории метафизики, то есть к системе лого-центристского подавления, организованной с целью исключить и принизить, выставить вон и вниз тело письменного следа как дидактическую или техническую метафору, как рабскую материю или экскремент.

Например, логоцентристское подавление не поддается осмыслению исходя из фрейдовского понятия вытеснения; напротив, это подавление позволяет понять, как сделалось возможным индивидуальное и начальное вытеснение в горизонте такой-то культуры и такой-то исторической сопринадлежности.

Почему не идет речи о следовании Юнгу или фрейдовской концепции наследственного мнезического следа. Несомненно, фрейдовский дискурс - его синтаксис или, если угодно, работа - не смешивается с этими по необходимости метафизическими и традиционными понятиями. Несомненно, в этой сопринадлежности он не исчерпывается. Свидетельством тому предосторожности и 'номинализм' Фрейда при обращении с тем, что он называет соглашениями и концептуальными гипотезами. Осмысление различия тоже привязано больше к дискурсу, чем к понятиям. Но исторический и теоретический смысл этих предосторожностей так и не стал предметом фрейдовской рефлексии.

Необходимость необъятной работы по деконструкции сгущенных и от-ложившихся у Фрейда понятий и метафизических высказываний. Метафизическое сообщничество психоанализа и так называемых гуманитарных наук (понятия присутствия, восприятия, действительности и т. д.). Лингвистический фонологизм.

Необходимость явного вопроса о смысле присутствия вообще; сопоставление подходов Хайдеггера и Фрейда. Эпоха присутствия в хайдеггеровском смысле и ее центральная нервюра от Декарта до Гегеля: присутствие как со-знание, самоприсутствие, осмысляемое в оппозиции сознательное/бессознательное. Понятия архе-следа и различания: почему они не являются ни фрейдовскими, ни Хайдеггеревскими.

Различание, предоткрытие онтико-онтологического различения (ср. 'О грамматологии', р. 1029) и всех бороздящих фрейдовскую понятийность раз-личий, какими они могут быть организованы (это лишь пример) вокруг раз-личия между 'удовольствием' и 'реальностью' или выведены отсюда. Раз-личие между принципом удовольствия и принципом реальности, к примеру, не есть исключительно или в первую очередь разграничение, внеположность, но скорее изначальная возможность внутри жизни окольного пути, различа-

[254]

ния как отложенности (Aufschub) и экономики смерти (ср. 'Jenseits', G.W., xiii, p. 6).
Различание и тождественность. Различание в экономике тождественно-го. Необходимость изъять понятие следа и различания из совокупности клас-сических понятийных оппозиций. Необходимость понятия архе-следа и вы-черкивания архии. Это вычеркивание, поддерживая читаемость архии, озна-чает отношение мыслимой принадлежности к истории метафизики ('О грамматологии', и, р. 32).
Каким образом еще могут представлять угрозу для фрейдовских понятий письма и следа метафизика и позитивизм? О сообщничестве этих двух угроз в дискурсе Фрейда.

Worin die Bahnung sonst besteht, bleibt dahingestellt.
В чем еще состоит торенне, остается неясным.
(Набросок научной психологии, 1895)

Наши притязания весьма умеренны: распознать в тексте Фрейда ряд ориентиров и выделить в преддверии систематического продумы-вания те элементы в психоанализе, что лишь с трудом удерживаются в логоцентристском закрытии, ограничивающем не только историю философии, но и движение 'гуманитарных наук', особенно опреде-ленного рода лингвистики. Если фрейдовский прорыв несет в себе историческую оригинальность, то получается это отнюдь не от мир-ного сосуществования или теоретического сообщничества с этой лин-гвистикой, по крайней мере в том, что касается ее врожденного фонологизма.

Ведь не случайно Фрейд в решающие моменты своего пути прибе-гает к метафорическим моделям, поставляемым не разговорным язы-ком, не вербальными формами, и даже не фонетическим письмом, а особенной графикой, которая никогда не бывает подчинена, вне или после речи. Знаки, к которым апеллирует Фрейд, не служат транскрип-цией для живой и полной речи, самоприсутствующей и самообладаю-щей. Сказать по правде, и это будет нашей проблемой, Фрейд не про-сто пользуется метафорой нефонетического письма; он не считает удобным применение письменных метафор в дидактических целях. Эта метафорика неустранима по иной причине: возможно, она взамен ос-вещает смысл следа вообще и, как следствие, сочетаясь с ним, смысл письма в расхожем смысле. Фрейд наверняка не применяет метафор, если применение метафор означает известным намекать на неизвест-ное. Настаивая на своей метафорической нагрузке, он наоборот оку-тывает загадочностью то, что известно, как нам думается, под именем письма. Здесь где-то между имплицитным и эксплицитным, возмож-но, происходит неизвестное классической философии движение. На-

[255]

чиная с Платона и Аристотеля для иллюстрации соотношений разума и опыта, восприятия и памяти непрестанно использовались графичес-кие образы. Но доверие к этому непрестанно обеспечивалось смыс-лом известного и привычного термина, а именно, письма. Намеченный Фрейдом жест прерывает действие этой гарантии и открывает вопрос нового типа о метафоричности, письме и вообще разнесенности.

Пусть наше прочтение направляется этой метафорической нагруз-кой. В конечном счете она захватит всю совокупность психического. Содержание психики окажется представлено неизгладимо графичес-ким по своей сути текстом. Структура психического аппарата ока-жется представлена машиной письма. Какие вопросы поставят перед нами эти представления? Нас должно волновать не то, является ли какой-то пишущий аппарат, к примеру, описанный в 'Заметке о вол-шебном блокноте', хорошей метафорой, чтобы представить функци-онирование психики; а то, какой аппарат следует создать, чтобы пред-ставить психическое письмо, и что означает в плане аппарата и в пла-не психики проецируемая на машину и в ней высвобождаемая имитация чего-то вроде психического письма. Вопрос не в том, прав-да ли, что психика - своего рода текст, но: что такое текст и чем дол-жно быть психическое, чтобы представляться текстом? Ведь если нет ни машины, ни текста без психического истока, нет и психического без текста. Наконец, каким должно быть соотношение между психи-ческим, письмом и разнесением, чтобы обеспечить возможность по-добного метафорического перехода, не только π не прежде всего внутри теоретического дискурса, но и вообще в истории психики, текста и техники?

Торение и различение


От 'Наброска' (1895) до 'Заметки о волшебном блокноте' ( 1925) наблюдается странная последовательность: разработка проблемати-ки торения все больше и больше соообразует ее с метафорикой пись-менного следа. Первоначальная система следов, действующая по мо-дели, которую Фрейд хотел бы признать естественной и где письмо совершенно отсутствует, переориентируется па такую конфигурацию следов, каковая может быть представлена уже только структурой и функционированием письма. В то же время непрестанно дифференци-руется и изощряет свою оригинальность структурная модель письма, к которой Фрейд обращается тотчас вслед за 'Наброском'. Самые разные механические модели будут испытываться и отвергаться вплоть до открытия Wunderblock, изумительно сложной машины письма, в которую спроецируется целиком весь психический аппарат. Здесь бу-

[256]

дет представлено решение всех предшествующих затруднений, и 'За-метка', в знак упорства, достойного восхищения, очень четко отве-тит на вопросы 'Наброска'. Каждой своей деталью Wunderblock на-глядно реализует аппарат, который в 'Наброске' Фрейд посчитал 'на данный момент невообразимым' ('Мы не можем на данный момент вообразить себе аппарат способный на выполнение столь сложной опе-рации') и восполнил нейрологической выдумкой, ни схему, ни замы-сел которой он в некотором смысле так никогда и не отвергнет.

В 1895-м вопрос стоял о том, чтобы дать объяснение памяти в сти-ле естественных наук, 'предложить психологию, которая будет есте-ственной наукой, то есть представить психические процессы как ко-личественно определенные состояния специфических материальных частиц'. А 'одной из главных характеристик нервной ткани является память, то есть, в самом общем ключе, способность претерпевать ус-тойчивые изменения под действием одноразовых событий'. И 'лю-бая заслуживающая внимания психологическая теория должна пред-ложить объяснение "памяти"'. Крест подобного объяснения, что и де-лает такого рода аппарат почти невообразимым, - необходимость учитывать одновременно, как это будет сделано тридцать лет спустя в 'Заметке', устойчивость следа и девственность приемлющей субстан-ции, гравировку борозд и всегда нетронутую наготу восприимчивой или воспринимающей поверхности, здесь: нейронов. 'Посему нейро-ны, как видно, должны поддаваться воздействию, но также оставать-ся неизменными, непредвзятыми (unvoreingenommen)'. Отвергнув рас-хожее в то время разграничение между 'клетками восприятия' и 'клет-ками воспоминания', Фрейд выстраивает гипотезу 'контактных решеток' и 'торения' (Bahnung), прокладывания пути (Bahn). Что бы ни думать о верности этой гипотезы или разрывах с ней в последую-щем, она замечательна, если рассматривать ее как метафорическую модель, а не просто нейрологическое описание. Торение, проложен-ный, прослеженный путь, открывает путеводную тропу. Что предпо-лагает известное насилие и известное сопротивление взламывающей силе. Дорога должна быть пробита, проломлена, fracta, проторена. И должно быть два рода нейронов: проницаемые нейроны (ф), не оказы-вающие никакого сопротивления и потому не удерживающие ника-ких следов впечатлений, играют роль нейронов восприятия; другие нейроны (ψ) противопоставляют количеству возбуждения контактные решетки и таким образом удерживают впечатанный след: они 'поэто-му доставляют возможность представить (darzustellen) память'. Пер-вое представление, первая инсценировка памяти. (Darstellung - это представление в поистершемся смысле слова, по также часто и в зна-чении зрительного изображения, а иногда и театрального зрелища. Наш перевод будет меняться в зависимости от модуляций контекста.)

[257]

Только этим последним нейронам Фрейд приписывает психическое качество. Они 'носители памяти и значит, вероятно, психических про-цессов вообще'. Таким образом, память не просто одно из свойств психики среди прочих, она сама ее сущность. Сопротивление и тем самым открытость торению следа.

Однако если предположить, что Фрейд задумал здесь говорить обязательно на языке полного и наличного количества, если предпо-ложить, как, по крайней мере, кажется на первый взгляд, что он заду-мал пристроиться к простой оппозиции количества и качества (после-днее припасается тогда для чистой прозрачности восприятия без па-мяти), приходится признать, что понятие торения выказывает нетерпимость к такому замыслу. При равенстве сопротивлений торе-нию или эквивалентности сил торения между собой исчезла бы воз-можность предпочтения при выборе маршрутов. Память оказалась бы парализована. Различение между торениями - вот истинный исток памяти, а значит и психики. Только это различение и высвобождает 'предпочтение пути' (Wegbevorzugung): 'Память представляется (dargestellt) различиями между торениями ψ-нейронов'. Поэтому не следует говорить, что торения без различения недостаточно для памя-ти; необходимо уточнить, что вообще нет чистого торения без разли-чения. След как память - не чистое торение, которое всегда можно восстановить в качестве простого присутствия, это неуловимое и не-видимое различие между торениями. Мы, таким образом, уже знаем, что психическая жизнь не есть ни прозрачность смысла, ни смутность силы, но различение в работе сил. Ницше так и говорил.

Что скорее различия, нежели полноты превращают количество в ψυχή и μνήμη, постоянно затем подтверждается в самом 'Наброске'. Повторение не прибавляет никакого количества наличной силы, ни-какой интенсивности, оно перепечатывает то же самое впечатление: вместе с тем в его власти торить. 'Память, иначе говоря продолжаю-щая действовать сила (Macht) опыта, зависит от фактора, который называется количеством впечатления, и от частоты повторения одно-го и того же впечатления'. Число повторений, таким образом, при-бавляется к количеству (Qη) возбуждения, и эти два количества отно-сятся к двум совершенно разнородным типам. Есть лишь дискретные повторения, и действуют они как таковые только за счет раздвигаю-щей их диастемы. Наконец, торение может восполнить действующее в настоящий момент количество или прибавиться к нему только пото-му, что оно, конечно, аналогично количеству, но также и совсем дру-гое: 'количество может заместить количество плюс проистекающее из него торение'. Но не будем торопиться определять это в отношении чистого количества другое как качество: так можно преобразить мнезическую силу в наличное сознание и прозрачное восприятие палич-

[258]

ных качеств. Итак, ни различие между полными количествами, ни за-зор между повторениями идентичного, ни само торение не позволяют мыслить себя в рамках оппозиции количества и качества*. Память отсюда не выводится, она ускользает от хватки 'натурализма', точно так же как и 'феноменологии'.

Все эти различения в производстве следа могут быть перетолкованы как моменты различания. Согласно мотиву, который и дальше не пере-станет управлять фрейдовской мыслью, это движение описывается как усилие жизни, защищающей саму себя, откладывая па потом опасную нагрузку, то есть образуя запас (Vorrat). Угрожающая трата, угрожаю-щее присутствие откладываются с помощью торения или повторения. Разве это уже не тот обходной путь (Aufschub), которым с реальностью устанавливается отношение удовольствия ('Jenseits', цит. выше)? Разве это уже не смерть в основании жизни, способной защититься от смерти только ее экономикой - различанием, повторением, запасанием? Ведь повторение не добавляется к первому впечатлению, не привносится из-вне, его возможность уже здесь - в сопротивлении, оказанном в первый раз психическими нейронами. Даже сопротивление невозможно, если изначально не продолжается и не повторяется противоборство сил. За-гадочной становится сама идея первого раза. То, что мы пытаемся здесь выразить, по-видимому, не вступает чуть дальше в противоречие со сло-вами самого Фрейда: '...торение, возможно, есть результат разового (einmaliger) прохождения какого-то большого количества'. Даже не пред-полагая, что это утверждение постепенно подводит к проблеме филоге-неза и наследственных торений, все же можно утверждать, что повторе-ние началось, стоило первый раз установить контакт между двумя сила-ми. Жизни уже угрожает исток памяти, которая ее основывает, и торение, которому она противится, взлом, сдержать который она может только его повторяя. Торение ломает - вот почему в 'Наброске' Фрейд при-знает привилегию боли. В каком-то смысле не может быть торения без боли в начале, и 'в русле боли остаются особенно богатые торения'. Но сверх какого-то количества боль, этот угрожающий исток психики, нуж-но, как и смерть, отложить, иначе она может 'расстроить' психическую 'организацию'. Несмотря на загадочность 'первого раза' и изначаль-
------------------------------------------------------------
* Здесь больше чем где-либо, по поводу понятий различия, количества и качества, могло бы настоятельно потребоваться систематическое столкновение Ницше и Фрей-да. Ср. в качестве одного из множества примеров следующий фрагмент из 'Nachlass': 'Наше "знание" ограничивается установлением "количеств"; но мы не можем поме-шать себе ощущать эти различия в количестве как качества. Качество есть перспек-тивная истина для нас; но не "в себе"... Когда бы мы десятикратно обострили или притупили свои чувства, мы погибли бы; то есть в связи с тем, что от этого зависит наше существование, мы даже количественные соотношения ощущаем как качества' (Werke, iii, p. 861).

[259]

ного повторения (прежде, конечно же, всякого разграничения между 'нор-мальным' и 'патологическим' повторением), важно, что Фрейд припи-сывает всю эту работу первичной функции и исключает всякую возмож-ность ее производности. Отнесемся с вниманием к этой непроизводности, даже если она лишь усугубляет трудность понятия 'первичности' и вневременности первичного процесса, и пусть даже трудность эта в дальнейшем должна будет беспрестанно сгущаться. 'Здесь почти невольно вспоминается остающееся в силе, несмотря на все видоизменения, изна-чальное стремление системы нейронов, избежать перегруженности коли-чеством (Οη), или уменьшить ее насколько возможно. Под давлением жизненных требований нейронная система была вынуждена приберечь некоторый запас количества. Для этого ей потребовалось увеличить чис-ло своих нейронов, и последние должны были быть непроницаемыми. Теперь она по крайней мере отчасти, избегает заполнения, загрузки количеством (Οη), устанавливая торения. Отсюда видно, что торения служат первичной функции'.

Несомненно, жизнь защищается повторением, следом, различани-ем. Но подобная формулировка требует осторожности: нет изначально наличной жизни, которая бы потом принялась защищаться, отклады-ваться, запасать себя в различании. Последнее составляет сущность жизни. Точнее, поскольку различание не сущность, не что-либо, оно не есть жизнь, коль скоро бытие определяется как усия, присутствие, сущ-ность/существование, субстанция или субъект. Прежде чем определять бытие как присутствие, необходимо помыслить жизнь как след. Это единственное условие, при котором можно сказать, что жизнь есть смерть, что повторение и потусторонье принципа удовольствия изна-чальны и соприродны тому, что они преступают. Написав в 'Наброс-ке', что 'торения служат первичной функции', Фрейд предвосхитил наше удивление от 'По ту сторону принципа удовольствия'. Он возда-ет должное двойной необходимости: признать различание в самом ис-токе и одновременно зачеркнуть понятие первичности - так что нас уже не удивит 'Traumdeutung', где в параграфе о 'запаздывании' ( Verspätung) вторичного процесса, первичность определяется как 'тео-ретическая функция'. Задержка - вот что, оказывается, изначально*.
------------------------------------------------------------
* Эти понятия изначальных различания и задержки немыслимы под эгидой логи-ки тождественности и даже несовместимы с понятием времени. Сама нелепость, заяв-ляющая о себе в этих терминах, если только она определеным образом организована, позволяет заглянуть мысленно по ту сторону этой логики и этого понятия. Слово за-держка не следует понимать как отношение между двумя 'настоящими', нужно избе-жать представления, будто просто в настоящем В происходит то, что должно было бы произойти в ('предшествующем') настоящем А. Понятия изначальных 'различания' и 'задержки' были внушены нам прочтением Гуссерля (Введение в 'Происхождение геометрии' (1962), р. 170-171).

[260]

Без этого различание было бы простой передышкой, которую позво-ляет себе сознание, самоприсутствие присутствующего настоящего. Так что откладывание, подразумеваемое различанием, не может означать запаздывания возможного настоящего, отсроченности действия или прерванности восприятия, которые уже возможны, сейчас возможны. Эта возможность делается возможной только благодаря различанию, которое поэтому следует представлять себе безотносительно к како-му-либо расчету или механике решения. Сказать, что оно изначаль-но, - это сразу и перечеркнуть миф о присутствующем начале. Вот почему необходимо понимать 'изначальное' вычеркнутым, иначе раз-личание выводилось бы из непочатого истока, из начальной полно-ты. Неначало - вот что изначально.

Тогда, вместо того, чтобы отказываться от понятия 'откладыва-ния' следует, быть может, переосмыслить его. Это мы и хотели бы сделать; и возможно это лишь в том случае, если различание опреде-ляется вне всякого телеологического или эсхатологического горизон-та. Что непросто. Заметим мимоходом: понятия Nachträglichkeit и Verspätung, направляющие понятия всей фрейдовской мысли, опреде-ляющие для всех прочих понятий, в 'Наброске' уже присутствуют и названы по имени. Неустранимость определенного 'с-запаздыванием' - таково, несомненно, открытие Фрейда. И это свое открытие он пускает в ход вместе со всеми следствиями и не только в рамках пси-хоанализа индивида. Подтверждение ему Фрейд надеялся найти в ис-тории культуры. В работе 'Моисей и монотеизм' (1937) эффект за-паздывания и последействия распространяется на значительные исто-рические периоды (G.W., xvi, p.238-239). Кроме того, проблема латентности здесь весьма значимым образом связывается с пробле-мой устной и письменной традиций (р. 170 sq.).

И хотя торение ни разу не названо в 'Наброске' письмом, проти-воречивые требования, на которые предстоит ответить 'Волшебному блокноту', уже сформулированы здесь буквально в тех же самых вы-ражениях: 'удерживать все, сохраняя способность воспринимать'.

Различия в работе торения касаются не только сил, но и мест. И Фрейд уже хочет одновременно мыслить и силу и место. Он первым готов усомниться в описательной ценности этого гипотетического пред-ставления о торения. Разграничение между категориями нейронов 'не имеет никакого достоверного основания, по крайней мере в том, что касается морфологии (то есть гистологии)'. Оно указывает на топичес-кое описание, которое толком не укладывается во внешнее, знакомое и устроенное пространство, во внешнюю среду естественных наук. Вот почему под рубрикой 'биологической точки зрения' 'сущностное раз-личие' ( Wesensverschiedenheil) между нейронами 'замещается различи-ем среды назначения' (Schicksals-Milieuverschiedenheit): чистые разли-

[261]

чия, различения ситуации, соединения, локализации, структурных отношений, важнее опорных терминов, и для них относительность внешнего и внутреннего - всегда вопрос третейского суда. Мысль о различии не может ни обойтись без топики, ни принять расхожие пред-ставления о пространственном разнесении.

Трудность эта еще больше усугубляется, когда возникает необхо-димость объяснить чистые различия par excellence: различия качества, то есть, для Фрейда, сознания. Нужно дать объяснение 'тому, что мы загадочным образом (rätselhaft) осознаем благодаря нашему "созна-нию"'. И 'поскольку сознание это не знает ничего из того, на чем мы строили до сих пор свои соображения, [теория] должна объяснить и само это незнание'. Качества оказываются чистыми различениями: 'Сознание дает нам то, что зовется качествами - множество инород-ных (anders) ощущений, чья инаковость (Anders) различается (untershieden wird) по своим отношениям к внешнему миру. В этой инаковости есть серии, сходства и так далее, но по сути нет количеств. Можно задаться вопросом, как рождаются качества, и где рождаются качества'.
Ни вовне, ни внутри. Их не может быть во внешнем мире, где фи-зик знает одни количества, 'массы в движении и ничего другого'. Ни во внутренности психического, то есть памяти, потому что 'воспро-изведение и воспоминание' 'лишены качества (qualitätslos)'. Посколь-ку об отказе от топического представления вопрос не стоит, 'нужно найти в себе смелость и допустить существование третьей системы нейронов, своего рода нейронов восприятия, которая возбуждается наряду с прочими в процессе восприятия, но не при воспроизведении, и чьи состояния возбуждения как раз и дают различные качества, то есть сознательные ощущения'. Предвосхищая вставной листок волшеб-ного блокнота, стесняющийся этого 'жаргона' Фрейд пишет Флиссу (письмо 39, 1-1-96), что вставляет, 'втискивает' (schieben) нейроны восприятия (ω) между нейронами φ и ψ.

От подобной дерзости рождается 'неслыханная, кажется, труд-ность': мы только что повстречались с проницаемостью и торением, которые получаются не из количества. Откуда же они тогда берутся? Из чистого времени, из того, что объединяет чистое овременение с разнесением: из периодичности. Только обращение к временности, причем временности прерывистой, периодической, позволяет разре-шить трудность, и надобно тщательно обдумать импликации такого решения. 'Я вижу только один выход... До сих пор я рассматривал прохождение количества лишь как перенос количества (Οη) от одно-го нейрона к другому. Однако оно должно иметь и другую характери-стику, временной природы'.
Если эта гипотеза прерывности 'заходит дальше', как подчерки-

[262]

вает Фрейд, чем чисто 'физическое объяснение', через периоды, так происходит потому, что здесь различения, интервалы, прерывистость регистрируются, 'усваиваются' без своей количественной опоры. Ней-роны восприятия, 'неспособные воспринять количества, усваивают период возбуждения'. Различие чистое, опять-таки, и различение меж-ду диастемами. Понятие периода вообще предваряет и обусловливает оппозицию количества и качества, - со всем, чем она управляет. Ведь 'ψ-нейроны тоже, конечно, имеют свой период, только он без каче-ства, верней сказать, монотонный'. Как мы увидим, прерывность эта будет подхвачена в 'Заметке о волшебном блокноте': как и в 'На-броске', это станет последним дерзким прорывом, размыкающим пре-дельную апорию.

В оставшейся части 'Набросок' будет целиком зависеть от этой неустанной и все более радикальной апелляции к принципу различе-ния. Под показательной нейрологией, представляющей по своей роли искусственный монтаж, все время онаруживается настойчивый про-ект объяснить психику через разнесение, через топографию следов, через карту торений; проект разместить сознание или качество в про-странстве, структуру и возможность которого необходимо, следова-тельно, переосмыслить; описать 'функционирование аппарата' через чистые различия и ситуации, объяснить, как 'количество возбужде-ния выражается в ψ через усложнения, а качество - через топику'. И природа этой системы различий и этой топографии настолько ориги-нальна, настолько не может позволить себе никаких упущений, что Фрейд без конца должен множить при монтаже своего аппарата 'акты смелости', 'странные, но неизбежные гипотезы' (по поводу 'секретирующих' или 'ключевых' нейронов). Когда же он откажется от нейрологии и от анатомических локализаций, топографическая оза-боченность не будет заброшена, а только претерпит некоторую транс-формацию. Тогда на сцену и выступит письмо. След станет граммой; среда торения - шифрованным разнесением.

Оттиск и изначальное восполнение


Спустя несколько недель после отсылки 'Наброска' Флиссу, од-ной 'трудовой ночью' все элементы системы выстраиваются в 'ма-шину'. Это еще не пишущая машин(к)а: 'Все встало на свои места, колесики приладились друг к другу, впечатление было такое, что это и впрямь машина, и она вот-вот заработает сама по себе'*. Вот-вот: через тридцать лет. Сама по себе: почти что.
------------------------------------------------------------
* Письмо 32 (20-10-95). Машина: 'Три системы нейронов, "свободное" и "связан-ное" состояние количества, первичный и вторичный процессы, главное и компромиссное русла нервной системы, два биологических правила внимания и защиты, призна-ки качества, реальности и мышления, состояние психосексуальной группы, сексуаль-ная обусловленность вытеснения, наконец определяющие факторы сознания как фун-кции восприятия - все это расставилось по местам и встает еще и сейчас. Естествен-но, меня распирает радость. Стоило бы, конечно, подождать с пару недель, прежде чем слать тебе...'

[263]

Проходит немногим больше года, и след начинает превращаться в письмо. В письме 52 (6-12-96) вся система 'Наброска' перестраива-ется в абсолютно новом для Фрейда графическом понятийном плане. Неудивительно, что это совпадает с переходом от нейрологического к психическому. Центральное место в этом послании занимают слова 'знак' (Zeichen), запись (Niederschrift), переписывание (Umschrift). Здесь не только недвусмысленно определяется сообщение между следом и запозданием (то есть таким настоящим, которое не способно к устро-ению, а изначально перестраивается из 'знаков' памяти), но также и назначается место вербальному внутри расслоенной системы письма, причем вербальное нисколько над ней не доминирует: 'Как ты зна-ешь, я работаю над гипотезой о том, что наш психический механизм составился в результате напластования различных слоев (Aufeinanderschichtung), иначе говоря материал, фактически присут-ствующий в форме следов-воспоминаний (Erinnerungsspuren), время от времени подвергается переустроению (Umordnung) согласно новым отношениям, переписыванию (Umschrift). Таким образом, существен-но новое в моей теории - это положение, что память присутствует не раз и навсегда, но повторяется, что она излагается (niederlegt) в раз-личного рода знаках... Я не могу сказать, сколько всего этих записей (Niederschriften). По крайней мере, три, скорей всего больше... отдель-ные записи разделяются (не обязательно топически) по своим нейрон-ным носителям... Восприятие. Это нейроны, в которых берет начало восприятие, с ними связывается сознание, но сами по себе они не удер-живают никаких следов события. Ибо сознание и память - взаимоис-ключающие вещи. Знак восприятия: первая запись восприятий; она со-вершенно неспособна достичь сознания и составляется по одновре-менной, мгновенной ассоциации... Бессознательное служит второй записью... Предсознательное. Третья запись, привязанная к вербаль-ным представлениям и соответствующая нашему официальному я... Это вторичное сознание мыслей является с запозданием по времени и скорей всего связано с галлюцинаторным оживлением словесных представлений'.

Таков первый шаг в направлении к 'Заметке'. Теперь, начиная с 'Traumdeutung' (1900), метафора письма захватит проблему психичес-кого аппарата в плане его структуры и одновременно проблему психи-

[264]

ческого текста в тане его материи. Взаимосвязь обеих проблем дол-жна заставить нас быть повнимательней: две серии метафор - текст и машина - в одно и то же время на сцене не появляются.

'Сновидения обычно следуют древними торениями', - говорилось в 'Наброске'. Так что топическую, временную и формальную регрессию сновидения впредь надлежит толковать как обратную до-рогу в ландшафты письма. И письмо это - не простое переживание, не отраженное от камня эхо заглушенной вербальности, но литогра-фия прежде слов: метафонетическая, нелингвистическая, алогическая. (Логика повинуется сознанию, или предсознательному, вместилищу словесных представлений; принципу идентичности, основополагаю-щему выражению философии присутствия. 'Это было лишь логичес-кое противоречие, а значит не бог весть что', - читаем мы в 'Челове-ке волков'.) Сновидение переносится в лес письмен, вот почему Traumdeutung, толкование сновидений, в первую очередь, несомнен-но, должно стать чтением и расшифровкой. Перед тем как анализиро-вать сновидения Ирмы, Фрейд углубляется в проблематику метода. Одним из своих легко узнаваемых жестов он противопоставляет так называемой научной психологии старую общедоступную традицию. Как всегда, только затем, чтобы оправдать глубокую народную муд-рость. Конечно, и она заблуждается, когда, следуя 'символической' процедуре, трактует содержание сновидения как неразложимую и не-членораздельную целостность, которую достаточно лишь заменить другой, понятной и временами вещей. Но Фрейд почти что принима-ет 'другой популярный метод': 'Метод этот можно назвать 'расшиф-ровкой" {Chiffriermethode), так как он рассматривает сновидение как своего рода тайнопись (Geheimshrift), в которой каждый знак при по-мощи фиксированного ключа (Schlüssel) может быть заменен другим знаком, чье значение общеизвестно' (G.W., и / iii, p. 102). Отметим ссылку на постоянный код: в этом слабость метода, но в принципе, Фрейд признает его достоинства, считая аналитичным и способным выложить по складам все элементы значения.
Любопытно, какой пример выбрал Фрейд для иллюстрации этого традиционного метода: текст фонетического письма загружен и фун-кционирует как дискретный, особенный, переводимый, непривилеги-рованный элемент в общем письме сновидения. Фонетическое письмо как письмо в письме. Предположим к примеру, говорит Фрейд, что мне приснилось присланное письмо (Brieflepistola), потом похороны. Открываем какой-нибудь Traumbuch, книгу, где переписаны ключи к снам, энциклопедию онирических знаков - тот словник сновидения, который Фрейд сейчас же и отвергнет. Здесь мы узнаем, что послание нужно переводить (übersetzen) как неприятность, похороны - как помолвку. Таким образом, написанное буквами (litterae) письмо (epistola),

[265]

грамоту, составленную из фонетических знаков, перепись вербально-го дискурса можно переводить невербальным означающим, принад-лежащим, поскольку это определенный аффект, к общему синтаксису онирического письма. Вербальное загружено, и его фонетическая транскрипция опутана - вдали от центра - тонкой паутиной немого
письма.
Затем Фрейд заимствует другой пример у Артемидора Далдианца (II век), автора трактата по толкованию снов. Воспользуемся этим как предлогом и напомним, что в XVIII веке один неизвестный Фрейду английский теолог* уже обращался к Артемидору, и его замысел не-сомненно заслуживает сравнения с фрейдовским. Уорбертон описы-вает систему иероглифов и выделяет в ней - справедливо пли нет, здесь не столь важно - различные структуры (иероглифы в строгом смысле или иероглифы символические, каждая разновидность могла быть куриологической либо тропической, в зависимости от отноше-ния либо аналогии, либо части к целому), которые стоило бы систе-матически сопоставить с рабочими формами сновидения (сгущение, смещение, сверхопределенность). Уорбертон, стараясь привести в апо-логетических целях, в частности, в пику отцу Кирхеру доказательство 'глубокой древности этой Нации', избирает для этого пример еги-петской науки, которая черпает все свои ресурсы в иероглифическом письме. Эта наука - Traumdeutung, известная также под именем онейрокритии. В конечном счете речь шла о науке письма в руках жрецов. По верованиям египтян, письмена подарены Богом, которым внуша-ются и грезы. Значит, толкователям только и требовалось, что чер-пать по примеру самих сновидений из общей сокровищницы тропов и куриологий. Там они находили готовый ключ к любому сну, а потом делали вид, что получили его гаданиями. Иероглифический код сам по себе имел ценность Traumbuch"а. Мнимый дар Божий, на деле со-ставленный историей, он сделался общественным достоянием, откуда онирический дискурс черпал и декорации, и текст сновидческой по-становки. Коль скоро сновидение построено как род письма, типы онирического переложения должны были соответствовать сгущени-ям и смещениям, уже осуществленным и зарегистрированным в систе-ме иероглифов. Сновидению остается просто манипулировать элемен-
------------------------------------------------------------
* Уорбертон, автор 'Божественном миссии Моисея'. Четвертая часть этого тру-да в 1744 г. была переведена на французский под названием 'Опыт о иероглифах Егип-тян, откуда явствуют начало и развитие языка и письменности, древность паук в Египте, и начало почитания животных'. Этот труд, о котором мы еще поговорим в другом месте, оказал значительное влияние на современников. Им отмечена вся рефлексия эпохи на предмет языка и знаков. Составители 'Энциклопедии', Кондильяк, а через его посредничество и Руссо, охотно черпали в нем вдохновение, заимствуя оттуда, в частности, тему изначально метафорической природы языка.

[266]

тами (στοιχεία, называет их Уорбертон, элементы или буквы), запер-тыми в иероглифической сокровищнице, примерно как письменная речь заимствует ресурсы из письменного языка: 'И вопрос в том, ка-ковы основания и правила толкования, из которых исходили онейрокритики, когда, приснись человеку дракон, толкователь уверял его, что сие означает величество; змея - болезнь,., лягушки - самозван-цев'. Как тогда поступали герменевты той эпохи? Они советовались с самим письмом: 'Ранние снолкователи не были обманщиками или самозванцами, но, подобно первым официальным звездочетам, были суевернее своих ближних, и потому первые делались жертвами соб-ственных заблуждений. Но предположим даже, что были они запис-ные мошенники под стать любому из своих последователей; так и так для первого же представления им нужно было раздобыть подходящий для их промысла товар, а этим никак не могло быть буйное воображе-ние каждого в отдельности человека. Покупатели стали бы искать в основании их отгадываний какую-нибудь известную аналогию, кото-рой придавало бы почтенности долгожительство под сенью тайной премудрости, сами же отгадчики столь же естественно прибегли бы к признаному авторитету, дабы найти опору для своей науки. Но какая еще аналогия, какой же еще авторитет то мог быть, если не символи-ческие иероглифы, уже ставшие тогда чем-то священным и таинствен-ным? Видимо, здесь естественное разрешение нашей трудности. Сим-волическая наука... служила основанием для их толкований'.

Здесь вмешивается фрейдовский разрыв. Несомненно, Фрейд ду-мает, что сновидение перемещается подобно первоначальному пись-му, инсценируя слова без своего порабощения ими; несомненно, он имеет в виду модель письма, несводимую к речи и содержащую, как и иероглифика, пиктографические, идеограмматические и фонетические элементы. Но он превращает психическое письмо в настолько изна-чальное изделие, что в сравнении с ним уже письмо, которое, казалось бы, возможно понимать в собственном смысле слова, письмо кодиро-ванное и видимое 'в мире', оказывается не более, чем его метафорой. Психическое письмо, например письмо сновидения, которое 'следует древними торениями', простой момент в регрессии к письму 'первич-ному', не поддается прочтению ни в каком коде. Конечно, оно рабо-тает с массой элементов, которые были кодифицированы в ходе инди-видуальной либо коллективной истории. Но в его операциях, его лек-сике и синтаксисе неустраним чисто идиоматический остаток, который должен нести на себе все бремя толкования в общении между бессоз-нательными. Сновидец изобретает собственную грамматику. Нет ни-какого означающего материала или предварительного текста, исполь-зованием которых он бы ограничился, пусть даже он никогда не лиша-ет себя этого. Вот где сказывается, при всем их интересе,

[267]

ограниченность Chiffriermethoвe и Traumbuch. И обусловлена эта ог-раниченность настолько же общностью и жесткостью кода, насколь-ко и чрезмерным вниманием к содержаииям и недостаточным - к отношениям, ситуациям, процессам и различиям: 'Мой метод не так удобен, как метод популярной расшифровки, когда содержание сно-видения переводят с помощью постоянного ключа; я, напротив, готов к тому, что одно и то же сновидение у различных лиц при разных об-стоятельствах может открывать совершенно различные мысли' (р. 109). В другом месте в подкрепление этого утверждения Фрейд счи-тает возможным привлечь китайскую грамоту: 'Они [символы снови-дения] часто имеют сразу множество значений, и правильное толко-вание, как в китайском письме, добывается в каждом случае из кон-текста' (р. 358).

Отсутствие какого бы то ни было исчерпывающего и абсолютно непогрешимого кода означает, что в психическом письме, предвеща-ющем тем самым смысл всякого письма вообще, различие между оз-начающим и означаемым никогда не радикально. Бессознательный опыт, еще до сновидения, которое следует древними торениями, не заимствует, но производит собственные означающие, не сотворяет, конечно, их во плоти, зато порождает их значимость. Отныне это, соб-ственно говоря, уже не означающие. И возможность перевода, если и не упраздняется вовсе - ведь теперь опыт непрестанно растягивает дистанцию между точками тождественности или примыкания озна-чающего к означаемому, - все же, как видно, принципиально и ре-шительно ограничивается. Возможно, именно это подмечает - под иным углом зрения - Фрейд в статье 'Вытеснение': 'Вытеснение ра-ботает в высшей степени индивидуально·' (G.W., х, р. 252). (Индивиду-альность - ни здесь, ни в первую очередь - не относится к индивиду, но означает индивидуальность каждого 'отпрыска вытесненного, у которого может быть своя особая судьба'.) Перевод, система перево-да имеют место лишь тогда, когда постоянный код позволяет заме-щать или преобразовывать означающие, сохраняя одно и то же озна-чаемое, всегда присутствующее, несмотря на отсутствие того или ино-го конкретного означающего. Коренная возможность подстановки и замещения, таким образом, молчаливо подразумевается парой означаемое/означающее, а значит, и самим понятием знака. Даже если вслед за Соссюром различать означаемое и означающее лишь как две сто-роны одного листа, это мало что меняет. Изначальное письмо, если таковое имеется, должно производить пространство и тело самого
листа.

Могут сказать: все равно Фрейд только и делает, что переводит. Он верит в общий характер и закрепленность некоторого кода онирического письма: 'Познакомившись с необыкновенно расточительным

[268]

применением символики для представления сексуального материала в сновидении, мы неизбежно задаемся вопросом, а не обладает ли большинство этих символов наподобие стенографических "штампов" од-ним и тем же раз и навсегда установленным значением, так что возни-кает даже искушение набросать какой-нибудь новый "снотолковник" по методу расшифровки' (ii/iii, p. 356). И Фрейд действительно никог-да не переставал предлагать коды и правила самого общего характе-ра. А подстановка означающих вообще, кажется, основное занятие психоаналитического толкования. Все так. Но это не мешает Фрейду обозначить существенную ограниченность подобной операции. Точ-нее, двойную ограниченность.

Во-первых, если обратить внимание на словесное выражение, ка-ким оно очерчено в сновидении, можно заметить, что его звучание, само тело выражения, не стирается, не отступает перед означаемым, во всяком случае не дает беспрепятственно в себя проникнуть или пре-ступить себя, как в сознательном дискурсе. Оно выступает само по себе, являя ту действенность, что сулил ему Арто на сцене жестокости. И словесное тело не дает перевести или перенести себя в другой язык. Как раз его перевод и упускает. Опустить тело - это вообще основ-ное, что питает перевод энергией. Если он вновь водружает тело, это уже поэзия. И раз для любой сцены сновидения тело означающего составляет идиому, в этом смысле сновидение непереводимо: 'Снови-дение настолько тесно связано с его словесным выражением, что, как справедливо замечает Ференци, в каждом языке есть и свой собствен-ный язык снов. Как правило, сновидение непереводимо на другие язы-ки, да и такая книга, как эта, мне думается, тоже'. И это правило дей-ствительно не только для конкретных национальных языков, но a fortiori также для любой индивидуальной грамматики.

С другой стороны, эта как бы горизонтальная невозможность пе-ревода без потерь коренится в другой невозможности - вертикаль-ной. Мы говорим здесь о становлении бессознательных мыслей со-знательными. Если сновидение невозможно перевести на другой язык, объясняется это также и тем, что внутри самого психического аппара-та нет и не может быть отношения простого перевода. Напрасно, уве-ряет Фрейд, говорим мы о переводе или переписывании, когда хотим описать переход бессознательных мыслей через предсознательное в сознание. Здесь опять-таки метафорическое понятие перевода (Übersetzung) или переписывания (Umschrift) опасно не столько своей ссылкой на письмо, сколько тем, что оно предполагает текст уже в наличии, неподвижным, как незыблемое присутствие изваяния, камен-ной стелы или архива, означаемое содержание которого может безо всякого ущерба быть перенесено в стихию другого языка - предсознательного или сознания. Итак, чтобы сохранить верность Фрейду

[269]

одних разговоров о письме недостаточно: так можно предать его боль-ше, чем когда-либо.

Что объясняется нам в последней главе 'Traumdeutung'. Теперь речь идет о том, чтобы завершить чисто и сугубо топическую метафо-ру психического аппарата, призвав на помощь силу и двоякого рода процессы или типы прохождения возбуждения: 'Попытаемся же те-перь подправить некоторые представления [интуитивные иллюстра-ции: Anshauungen], которые могли по недоразумению возникнуть, пока мы под двумя системами в ближайшем и грубом их смысле понимали две локальности внутри психического аппарата, представления, оста-вившие свой осадок хотя бы в выражениях "вытеснить" и "проник-нуть". Если, таким образом, мы говорим, что бессознательная мысль стремится к переводу (Übersetzung) в сферу предсознательного, чтобы затем проникнуть в сознание, то не хотим этим сказать, что должна быть образована вторая мысль на новом месте, как бы перепись ( Umschrift), наряду с которой продолжает присутствовать и оригинал; представление о перемене места мы хотим отделить и от проникнове-ния в сознание'*.

Прервем на какой-то момент нашу цитату. Итак, сознательный текст не есть переписывание, поскольку нечего было перекладывать или переносить - не было наличного где-то еще в бессознательном виде текста. Ведь значение наличного, присутствия может к тому же опасно подействовать и на понятие бессознательного. Итак, нет нуж-ды в разыскании бессознательной истины, будто бы сначала записан-ной где-то еще. Нет написанного и наличного где-то текста, способ-ного дать развернуться, оставаясь при этом неизменным, какой-либо обработке или овременению (последнее, если дословно следовать Фрейду, принадлежит к сознанию), которые были бы по отношению к нему внешними, как бы плавая на его поверхности. Нет вообще на-личного, настоящего текста, нет даже прошедше-настоящего текста, текста сейчас прошлого, но когда-то бывшего настоящим. Текст не-мыслим в форме присутствия - как изначальной, так и измененной. Бессознательный текст уже соткан из чистых следов, из различений, где соединяются смысл и сила, этот текст нигде не присутствует, он составлен из архивов, которые всегда уже переписаны. Изначально оттиснуты. Все начинается с воспроизведения. Всегда-уже: это храни-лища смысла, который никогда не присутствовал, чье означаемое на-стоящее всегда восстанавливается с запозданием, nachträglich, задним числом, восполнительно: nachträglich означает и эту добавочность. Позыв восполнения тут изначален, он углубляет выемку того, что с
------------------------------------------------------------
* Р. 615. В 'Я и Оно' (G. W., xiii, гл. 2) также подчеркивается опасность топического представления психических фактов.

[270]

запозданием восстанавливается в качестве настоящего. Восполнение кажется добавкой полного к полному, но это также придача недоста-ющего. 'Восполнять: 1. добавлять то, чего не хватает, дополнительно доставлять необходимое', - говорит Литтре, сомнамбулически под-чиняясь странной логике этого слова. По этой логике и следует мыс-лить возможность подхода задним числом, а также, наверное, и отно-шение первичного ко вторичному па всех вообще уровнях. Заметим: Nachtrag имеет также точный смысл, когда речь заходит о грамоте: приложение, приписка, постскриптум. Называемый наличным текст поддается расшифровке не иначе, как внизу страницы, в примечании, в постскриптуме. До этого возвращения присутствующее настоящее - только призыв примечания. Что настоящее как таковое не изначаль-но, но восстановимо, что оно не абсолютная, полностью живая и кон-ституирующая форма опыта, что нет чистоты живого настоящего - вот ключевая для истории метафизики тема, которую Фрейд призы-вает нас осмыслить в рамках неравной самой вещи понятийности. И это, несомненно, единственная мысль, что не исчерпывается ни в ме-тафизике, ни в науке.

Коль скоро переход к сознанию - не производное пли повторяе-мое письмо, не переписывание, дублирующее бессознательное пись-мо, то производится он оригинально и в самой своей вторичности изначален и неустраним. Так как сознание для Фрейда - открытая внешнему миру поверхность, именно здесь и нужно не вяло пробегать метафору, принимая ее в банальном смысле, а. напротив, понять воз-можность письма, говорящего о своей сознательности и активности в мире (видимая наружность графики, литерности, становления литерности литературностью, и т. д.), на основе работы того письма, что циркулирует психической энергией между бессознательным и со-знательным. 'Объективистское' или 'мирское' рассмотрение пись-ма ровным счетом ничему нас не научит, если не соотносить его с пространством письма психического (мы могли бы назвать его транс-цендентальным, если вслед за Гуссерлем признаем психе регионом мира. Но коль скоро это и случай Фрейда, который стремится разом уважить и бытие-в-мире психического, его локально-бытие, и ори-гинальность его топологии, несводимой к обычной внутримирности, то следует, может быть, думать, что работа письма, как она здесь нами описана, стирает трансцендентальное различение между нача-лом мира и бытием-в-мире. Стирает, производя его: среду диалога и размолвки между гуссерлевским и хайдеггеровским понятиями бытия-в-мире).

На самом деле в отношении этого чуждого переписыванию пись-ма Фрейд добавляет одно существенное уточнение. Эта оговорка со всей очевидностью покажет: 1) опасность обездвижить, заморозить

[271]

энергию в бесхитростной метафорике места; 2) необходимость не от-вергать, а переосмыслить пространство или топологию этого письма; 3) что Фрейд, по-прежнему стремящийся представить психический аппарат при помощи искусственного монтажа, все еще не обнаружил механической модели, которая была бы адекватна графематической понятийности, уже используемой им для описания психического текста.

'Если мы говорим, что предсознательная мысль вытесняется и принимается затем бессознательной сферой, то эти образные выраже-ния, заимствованные из круга представлений (Vorstellungskreis) о борь-бе за определенную территорию, могут побудить нас к предположе-нию, что действительно некоторое устройство (Anordnung) устраняет-ся из одной психической локальности и заменяется в другой локальности на другое. Вместо этого сравнения возьмем другое, бо-лее соответствующее реальному положению вещей: в определенное устройство вкладывается, либо изымается оттуда, заряд энергии (Energiebesetzung), так что психическое образование подпадает под власть некоторой инстанции либо вызволяется от нее. Здесь мы опять заменяем топический тип представления динамическим; не психичес-кое образование кажется нам чем-то подвижным (das Bewegliche), a его иннервация' (там же).

Прервем еще раз нашу цитату. Метафора перевода как переписы-вания оригинального текста отделила бы силу от протяженности, со-хранив простую внеположность переводимого и переводящего. Сама эта внеположность, статичность и топологичность этой метафоры обеспечили бы прозрачность нейтрализованного перевода - процес-са форономического, а не метаболического. Фрейд это подчеркивает: психическое письмо не дается переводу, потому что это единственная энергетическая система, как бы она ни подразделялась, и потому что она покрывает весь психический аппарат. Несмотря на различение инстанций, психическое письмо вообще - это не смещение значений в безоблачности неподвижного, предданного пространства и нейтраль-ной белизне дискурса. Дискурса, который мог бы быть зашифрован, не переставая при этом быть прозрачным. Здесь энергия не дает свес-ти себя на нет, и не ограничивает, а производит смысл. Разграничение между силой и смыслом производно по отношению к архе-следу, оно принадлежит к метафизике сознания и присутствия, точнее - присут-ствия в глаголе, в галлюцинации языка, определенного исходя из сло-ва, из словесного представления. К метафизике предсознательного, сказал бы, возможно, Фрейд, поскольку предсознательное - предпи-санное им вербальности место. Коли не это, разве научил бы нас Фрейд
чему-либо новому?

Сила производит смысл (и пространство) одной лишь способнос-

[272]

тью к 'повторению', которая водворяется в ней изначально как ее смерть. Эта способность, иначе говоря неспособность, которой открывается и ограничивается работа силы, учреждает переводимость, де-лает возможным то, что зовется 'языком', преобразует абсолютную идиому во всегда уже преступленную границу: чистая идиома не язык, она становится им только при повторении; повторение всегда-уже раздваивает острие первого раза. Вопреки видимости, это не проти-воречит тому, что говорилось нами выше о непереводимом. Тогда речь шла о том, чтобы вспомнить начало преступающего движения, начало повторения и становления языком идиомы. Зациклившись на данности или эффекте повторения, на переводе, на очевидности разграничения между силой и смыслом, мы не только сбиваем оригинальный прицел самого Фрейда, но и притупляем живость отношения к смерти.

И потому стоило бы поближе исследовать - здесь мы, конечно, не можем этого сделать - все, что предлагает осмыслить нам Фрейд относительно силы письма как 'торения', психически повторяя этот некогда нейрологический термин: открытие своего собственного пространства, пролом, пресекающий сопротивление проем просеки, врывающийся прорыв, пролагающий рутинy дороги (rupta, via rupta), насильственная запись формы, начертание (следа) различия в природе или материи, которые мыслимы как таковые только в своей оппозиции к письму. Дорога открывается в природе или в материи, в чаще или лесу (гиле) и достигает здесь обратимости времени и пространства. Стоило бы совместно, в генетическом и структурном плане исследовать историю дороги и историю письма. На ум здесь приходят тексты Фрейда о работе мнезического следа (Erinnerungsspur), кото-рый, перестав быть следом нейрологическим, еще не стал 'сознатель-ной памятью' ('Бессознательное', G.W., х, р. 288), и странническая работа следа, прокладывающего, а не пробегающего свою дорогу, следа следящего, следа, который сам торит себе путь. Метафора про-торенного пути, столь частая в описаниях Фрейда, всегда сообщается с темой восполняющей запоздалости и восстановления смысла задним числом, после кротовьего путепроходства, после подземной страды впечатления. Впечатление оставило по себе работящий след, который никогда не воспринимался, чей смысл никогда не переживался в насто-ящем, то есть в сознании. Постскриптум, составляющий прошедшее настоящее как таковое, никогда не ограничивается, как, возможно, думали Платон, Гегель и Пруст, его пробуждением или откровением в его истине. Он его производит. Что такое фрейдовское сексуальное запаздывание: лучший пример или само существо этого движения? Ложный вопрос, без сомнения: предмет - гипотетически известный - вопроса, а именно сексуальность, определяется, ограничивается или

[273]

не ограничивается лишь возвратно, самим ответом. Ответ Фрейда, как бы там ни было, решителен. Возьмем, к примеру, человека волков. Восприятие первосцены - реальность это или фантазия, не суть важ-но - переживается во всем своем значении именно с запозданием, и половое созревание - не случайная форма этой задержки. 'В возрасте полутора лет он получил впечатления, запоздалое понимание которых стало для него возможным ко времени сновидения благодаря его развитию, возбужденности и сексуальным опытам'. Или уже в 'Наброске', по поводу вытеснения при истерии: 'Мы неизменно обнаруживаем, что вытесняется память, которая становится травмой лишь с запозданием (nur nachträglich). Причиной этому служит запаздывание ( Verspätung) половой зрелости в сравнении с развитием индивида в общем и целом'. Это должно подвести если не к решению, то по крайней мере к новой постановке пугающей проблемы овременения и пресловутой 'вневременности' бессознательного. Здесь больше чем где-либо ощутим разрыв между интуицией Фрей-да и его понятиями. Вневременность бессознательного, конечно, определяется только в противопоставлении расхожему понятию времени, понятию традиционному, понятию метафизики, времени механики или сознания. Наверное, следовало бы прочесть Фрейда, как Хайдеггер прочитал Канта: как и 'я мыслю', бессознательное вневременно, конечно, только в сличении с вульгарным понятием времени.

Диоптрика и иероглифика


Не будем поспешно делать вывод, что с привлечением энергетики против топики перевода Фрейд отказался от локализации. Если, как мы вскоре увидим, он упорно дает проективное и пространственное, даже чисто механическое, представление энергетических процессов, делается это не только ради дидактической ценности изложения: во-обще, идея системы неотделима от некоторой пространственности, и эта пространственность неустранима; ее природа тем более загадоч-на, что ее уже нельзя рассматривать как однородную и невозмутимую среду динамических и экономических процессов. В 'Traumdeutung' метафорическая машина еще не приспособлена к аналогии с письмом, которая уже здесь, как скоро выяснится, управляет всем описатель-ным изложением Фрейда. Это оптическая машина.

Вернемся к нашей цитате. Фрейд не хочет отказываться от топи-ческой метафоры, против которой он только что нас предостерег: 'Тем не менее я считаю целесообразным и оправданным и дальше пользо-ваться наглядным представлением [метафорой: anschauliche Vorstellung] обеих систем. Мы избегнем какого-либо злоупотребления подобным способом изображения [инсценировкой: Darstellungsweise], если вспом-

[274]

ним, что представления ( Vorstellungen}, мысли и вообще все психичес-кие образования должны быть локализованы не в органических эле-ментах нервной системы, а, так сказать, между ними, там, где сопро-тивления и торения образуют соответствующий им коррелят. Все, что может стать объектом (Gegenstand) нашего внутреннего восприятия, является мнимым, все равно как изображение в телескопе, получающее-ся от прохождения лучей света. Системы же, сами по себе не представ-ляющие психических образований [выделено нами] и никогда не могу-щие стать доступными нашему психическому восприятию, мы вправе сопоставить с линзами телескопа, проецирующими изображение. Про-должая это сравнение, мы могли бы сказать, что цензура между двумя системами соответствует преломлению лучей (Strahlenbrechnung) при переходе их в новую среду' (р. 615-616).

Это представление уже не может быть понято в пространстве про-стой и однородной структуры. Перемена среды и момент преломле-ния достаточно четко на это указывают. Кроме того, еще раз обраща-ясь к этой же машине, Фрейд проводит одну интересную дифференци-ацию. В той же самой главе, в разделе о регрессии, он так пытается объяснить соотношение памяти и восприятия в мнезическом следе: 'Тем самым мы подходим к идее психической локальности. Мы полно-стью оставляем в стороне то, что душевный аппарат, о котором здесь идет речь, известен нам в качестве анатомического органа [Präparat: лабораторный препарат], и постараемся избегнуть искушения опре-делить психическую локальность в каком-либо анатомическом смыс-ле. Мы останемся на психологической почве и намерены только при-держиваться требования, чтобы инструмент, служащий целям душев-ной деятельности, мы представляли себе чем-то вроде сложного микроскопа, фотографического аппарата и т. п. Психическая локаль-ность соответствует тогда тому месту (Ort) этого аппарата, в котором осуществляется одна из предварительных стадий образа. В микроско-пе и телескопе это, как известно, отчасти лишь идеальные точки (Örtlichkeiten) и плоскости, в которых не расположено никаких осяза-емых составных частей аппарата. Просить извинения за несовершен-ство этих и всех аналогичных сравнений я считаю излишним' (р. 541).

Помимо своей педагогической ценности, эта иллюстрация оправ-дана тем, что показывает различие между системой и психическим: психическая система не есть нечто психическое, и в этом описании вопрос стоит только о ней. Затем, Фрейда интересует работа аппара-та, его функционирование и порядок его операций, выверенное время его движения, как оно схватывается и засекается в различных частях механизма: 'Строго говоря, нам вовсе не нужно предлагать какое-либо реальное пространственное расположение психических систем. Достаточно, если какой-либо определенный порядок создается тем, что

[275]

при известных психических процессах возбуждение с определенной последовательностью во времени проходит по всем этим системам'. Наконец, эти оптические аппараты улавливают свет; в примере с фо-тографией они записывают его*. Фрейд уже здесь хочет принять в рас-чет фотографический негатив и письмо света, это и есть проводимая им дифференциация (Differenzierung). Она смягчит 'несовершенства' аналогии и может быть 'извинит' их. Но прежде всего она подчерк-нет на первый взгляд противоречивое требование, которое преследу-ет Фрейда начиная с 'Наброска' и будет вполне удовлетворено толь-ко пишущей машин(к)ой, 'волшебным блокнотом': 'Теперь у пас есть основание провести первую дифференциацию па чувствующем конце [аппарата]. Восприятия, получаемые нами, оставляют в нашем психи-ческом аппарате след (Spur), который мы можем назвать "воспомина-нием" [мнезическим следом: Erinnerungsspur]. Функция, относящаяся к такому воспоминанию, именуется памятью. Если мы серьезно отне-семся к намерению связать психические процессы с системами, то вос-поминания могут предстать перед нами только в виде продолжитель-ных изменений отдельных элементов систем. Однако, как это отмеча-лось уже в другом месте, возникает очевидное затруднение: одна и та же система должна сохранять в точности изменения своих элементов, но при этом и всегда сберегать свежесть восприятия, оставаться гото-вой к восприятию новых поводов к изменениям.' (р. 534). Так что тре-буется иметь две системы в одной машине. И эту двойную систему, сочетающую наготу поверхности с глубиной удержания, оптическая машина могла представить только отдаленно и с изрядными 'несо-вершенствами'. 'Следуя за анализом сновидения, мы проникаем вглубь этого наичудеснейшего и наитаинственнейшего механизма, правда, совсем чуть-чуть, но этим уже положено начало'. Вот что можно прочесть на последних страницах 'Traumdeutung' (p. 614). Совсем чуть-чуть. Графическое представление (непсихической) систе-
------------------------------------------------------------
* Метафора фотографического негатива встречается очень часто. Ср. статью 'Ди-намика переноса' (G.W., viii, p. 364-35). Понятия негатива и оттиска здесь главные орудия аналогии. В анализе Доры Фрейд определяет перенесение в терминах издания, переиздания, стереотипных или пересмотренных и исправленных оттисков. В 'Замет-ках о понятии бессознательного в психоанализе'. 1913 (G.W., х. р. 436) отношения сознания к бессознательному сравниваются с фотографическим процессом: 'Первая стадия фотографии - негатив: каждый фотографический снимок должен пройти ис-пытание "негативным процессом", и те из этих негативов, которые выдержали испы-тание, допускаются к "позитивному процессу", завершающемуся снимком'. Эрве де Сен-Дени посвящает целую главу своей книги этой же аналогии. Намерения те же. Они, правда, подсказывают одну предосторожность, с которой мы снова встретимся в 'Заметке о волшебном блокноте': 'Память в сравнении с фотоаппаратом обладает чудесным превосходством природных сил, которые сами способны обновлять свои средства действия'.

[276]

мы психического еще не готово в момент, когда такое представление психического уже заняло, в самом 'Traumdeutung', значительную тер-риторию. Попробуем измерить эту задержку.
Коренное свойство письма в некотором непростом смысле слова уже обозначено нами в другом месте как разнесение: диастема и пространствостановление времени; также развертывание в какой-то из-начальной локальности значений, которые необратимая линейная последовательность, переходя от одной точки присутствия к другой, могла разве что попытаться вытеснить - и в известной мере потер-петь в этом неудачу. Особенно в так называемом фонетическом пись-ме. Глубок сговор этого письма с логосом (или временем логики), управляемым принципом непротиворечия, основой любой метафизи-ки присутствия. Но во всяком безмолвном или хотя бы не чисто фони-ческом разнесении значений возможны цепочки, которые не подчи-няются уже линейности логического времени, времени сознания или предсознательного, времени 'словесного представления'. Зыбка гра-ница между нефонетическим пространством письма (даже u 'фонети-ческой' письменности) и сценическим пространством сновидения.
Так что не будем удивляться, что Фрейд в попытках обрисовать странность логико-временных отношений в сновидении постоянно обращается к письму, к пространственному синопсису пиктограммы, ребуса, иероглифа, вообще нефонетичсского письма. Синопсис, а не стасис: сцена, а не картина. Лаконичность*, лапидарность сновиде-нья не то же самое, что невозмутимое присутствие окаменевших зна-ков.
Вот толкование разобрало но складам элементы сновидения. Оно показало работу сгущения и смещения. Теперь необходимо еще взять в расчет синтез, который сочиняет и ставит на сцене. Необходимо ис-следовать ресурсы инсценировки (die Darstellungsmittel). Известный полицентризм онирического представления непримирим с явно линей-ным, однолинейным развертыванием чисто словесных представлений. Логическая, идеальная структура сознательного дискурса должна по-этому подчиниться системе сновидения, подстроиться к ней как часть ее механизма. 'Отдельные части этого сложного построения находят-ся, разумеется, в самых разнообразных логических соотношениях друг с другом. Они образуют передний и задний планы, отклонения и разъяснения, условия, аргументы и возражения. Когда вся масса этих мыслей подвергается давлению в работе сновидения, причем отдель-ные ее части перекручиваются, раздробляются и потом снова сплачи-ваются воедино, почти как торосы, то возникает вопрос, что же про-
------------------------------------------------------------
* 'Сновидение скупо, скудно, лаконично' (G.W., ii/iii. p. 284). Сновидение 'стенографично' (см. выше).

[277]

исходит с логическими связями, которые до сих пор спаивали эту струк-туру. Каким образом во сне инсценируются все эти "если", "потому что", "подобно тому, как", "несмотря па то, что", "или - или" и все другие союзные слова, без которых предложения и речи оставались бы вне нашего понимания?' (р. 316-317).

Подобную инсценировку легче всего сравнить с теми формами выражения, что напоминают письмо внутри речи, - с живописью или ваянием означающих, вписывающими в совместное пространство та-кие элементы, которые речевая цепочка должна подавлять. Фрейд противопоставляет их поэзии, которая 'может пользоваться звуча-щим словом (Rede)'. Но разве не может использовать речь и сновиде-ние? 'В сновидении мы видим, но не слышим', было сказано в 'На-броске'. Но по правде, Фрейд, как позднее Арто, имел в виду не столько отсутствие, сколько подчинение речи на сцене сновидения. В таком случае речевой дискурс вовсе не исчезает, но меняются его фун-кция и достоинство. Он размещается, окружается, загружается (во всех смыслах), составляется. Он вставляется в сновидение наподобие над-писей в комиксах, этого пикто-иероглифического сочетания, где фо-нетический текст уже не властитель повествования, а лишь придаток: 'До того как живопись пришла к пониманию действительных для нее законов выражения... на древних картинах изо рта нарисованных пер-сонажей свешивались ленты с запечатленными в письменах (als Schrift) речами, которые художник отчаялся передать в изображении' (р. 317).

Общее письмо сновидения выходит за рамки фонетического пись-ма и возвращает речь на ее место. Как в иероглифике или ребусах, голос сбрасывается со счета. С самого начала главы 'Работа сновиде-ния' Фрейд не оставляет нам никаких сомнений на этот счет, хотя он и пользуется еще понятием перевода, на которое чуть позже навлечет наше подозрение. 'Мысли и содержание сновидения [скрытое и яв-ное] предстают перед нами, как две инсценировки одного и того же содержания на двух различных языках, или, вернее говоря, содержа-ние сновидения представляется нам переносом (Übertragung) его мыс-лей на другой язык, знаки и синтаксис которого мы должны изучить путем сравнения оригинала и этого перевода. Мысли сновидения по-нятны нам без дальнейших пояснений, как только мы их узнаем. Со-держание же составлено как бы иероглифами (Bilderschrift), отдель-ные знаки которых должны быть переведены на язык мыслей'. Bilderschrift: не письменный образ, но образное письмо, образ, кото-рый дается не для простого, сознательного, наличного восприятия самой вещи - если таковая существует, - но для прочтения. 'Мы, несомненно, впадем в заблуждение, если захотим читать эти знаки по их изобразительному значению, а не по их значащей соотнесенности (Zeichenbeziehung)... Такой загадочной картиной (Bilderrätsel) являет-

[278]

ся и сновидение, и наши предшественники в области толкования пос-леднего впадали в ошибку, рассматривая этот ребус в виде компози-ции рисовальщика'. Итак, образное содержание действительно явля-ется письмом, означающей цепочкой в сценической форме. В этом смысле оно, конечно, итожит дискурс, оно экономит речь. Это хоро-шо показывает вся глава о постановочной изобразительности (Darstellbarkeit). Но обратное экономическое преобразование, тоталь-ное возвращение в дискурс, в принципе невозможно или крайне огра-ничено. Это прежде всего объясняется тем, что слова также - и 'пер-вично' - являются вещами. Так, в сновидении они берутся назад, 'отлавливаются' первичным процессом. Недостаточно поэтому про-сто сказать, что в сновидении слова сгущаются в 'вещи'; и что, на-оборот, несловесные означающие допускают до известной степени истолкование в плоскости словесных представлений. Необходимо признать, что слова, поскольку они притягиваются, завлекаются в сновидение, к фиктивному пределу первичного процесса, выказыва-ют тенденцию к превращению в чистые и простые вещи. Предел не менее фиктивный. Так что и чистые слова, и чистые вещи, как и сама идея первичного процесса, а следовательно и вторичного процесса, - все это 'теоретические фикции'. Промежутки в 'сновидении' и 'бодр-ствовании' по существу не различаются в том, что касается природы языка. 'Слова часто трактуются сновидением как вещи и таким обра-зом подвергаются такой же обработке, что и вещные представления'*. В формальной регресии сновидения пространственное развертывание инсценировки не застигает слова врасплох. Формальная регрессия вообще не имела бы успеха, если бы слово не было извечно прорезано в своем теле меткой собственной записи или сценической способнос-ти, своей Darstellbarkeit и всеми формами своего разнесения. Его раз-несение только и могло, что вытесниться так называемой живой, или бдительной речью, сознанием, логикой, историей языка и т. д. Опространствливание не застигает врасплох время речи или идеальность
------------------------------------------------------------
* 'Метапсихологическое дополнение к учению о сновидениях' (1916, G.W., ii/iii, р. 419) содержит важное развитие темы формальной регрессии, которая, как говори-лось в 'Traumdeutung', приводит к тому, что 'примитивные методы выражения и по-становки замещают собой привычные нам'. Фрейд прежде всего подчеркивает роль, играемую здесь словесным представлением: 'Примечательно, сколь мало работа сно-видения держится за словесные представления; она всегда готова заменять одно слово другим, пока не находит выражение, наиболее подходящее для пластической поста-новки'. За этим отрывком следует сравнение, с точки зрения представлений слов и вещей, языка сновидца с языком шизофреника. Оно заслуживает более подробного комментария. Возможно, мы бы смогли в результате констатировать (против Фрей-да?), что строгая детерминация аномалии здесь невозможна. О роли словесного пред-ставления в предсознательном и вторичности в таком случае зрительных элементов см. 'Я и Оно', гл. 2.

[279]

смысла, не постигает их, словно несчастный случай. Овременение пред-полагает возможность символики, и всякий символический синтез, даже до того как выпасть во 'внешнее' для него пространство, чреват разнесением как различением. Вот почему чистая фоническая цепоч-ка в той мере, в какой она подразумевает различения, и сама не явля-ется чистой непрерывностью или чистой текучестью времени. Разли-чение есть сочлечение пространства и времени. Фоническая цепочка или цепочка фонетического письма всегда наперед растянуты этим минимумом сущностного разнесения, за который могут затем заце-питься работа сновидения и вообще любая формальная регрессия. Здесь идет речь не об отрицании времени, остановке времени в каком-то настоящем или какой-то одновременности, а о другой структуре, другом расслоении времени. Здесь опять-таки сравнение с письмом - на сей раз с фонетическим - проливает свет столь же на сновидение, как и на письмо: 'Оно [сновидение] передает логическую связь в форме одновременности; оно поступает при этом почти как художник, соби-рающий на картине, изображающей Афинскую школу или Парнас, всех философов или поэтов, которые никогда, конечно, не находи-лись вместе ни в зале, ни на горной вершине... Сновидение следует точно такому же способу инсценировки. Всякий раз когда оно пока-зывает два элемента друг подле друга, это гарантирует наличие осо-бенно тесной связи между соответствующими им элементами в мыс-лях сновидения. Это все равно как в нашей системе письма: аб означа-ет, что обе буквы должны быть произнесены в один слог, а и б через пробел наводят на мысль, что а - последняя буква одного слова, и б - первая буква другого' (р. 319).

Модель иероглифического письма еще ярче и нагляднее собирает - хотя с этим встречаешься вообще в любом письме - все разнообразие модусов и функций знака в сновидении. Всякий знак - словесный или же нет - может использоваться на разных уровнях, в конфигурациях и функциях, которые не предписаны его 'сущностью', по рождаются из игры различения. Подытоживая все эти возможности, Фрейд заключа-ет: 'Несмотря на эту многогранность, можно все же сказать, что инсце-нировка работы сновидения, вовсе не имеющая в виду быть доступной для понимания, представляет для переводчика не большие трудности, чем, скажем, древние иероглифы для их читателей' (р. 346-347).

Более двадцати лет отделяет первое издание 'Traumdeutung' от 'Заметки о волшебном блокноте'. Если мы продолжим прослеживать две серии метафор - тех, что касаются непсихической системы психи-ческого, и тех, что затрагивают само психическое, - что мы увидим?

С одной стороны, теоретическая значимость психографической метафоры будет становиться все более взвешенной. Ей в некотором смысле посвящается вопрос метода. Психоанализу открываются гла-

[280]

за на то, что он призван отказаться от сотрудничества с лингвисти-кой, находящейся под властью старого фонологизма и переориенти-роваться на грядущую графематику. Фрейд буквально советует это в одном тексте 1913 года*, и здесь не требуется никаких дополнений, толкований, переосмыслений. Интерес психоанализа к лингвистике предполагает 'выход за пределы привычного смысла слова язык'. 'Под словом язык здесь следует понимать не только выражение мыс-ли в словах, но также язык жестов и вообще любой другой способ выражения психической деятельности, например, письмо'. Напомнив об архаичности онирического выражения, допускающего противоре-чие** и отдающего предпочтение зрительности, Фрейд уточняет: 'Нам представляется более правильным сравнивать сновидение скорее с системой письма, чем с языком. На самом деле толкование сновиде-ния совершенно аналогично расшифровке какой-нибудь древней пик-тографической письменности, вроде египетских иероглифов. В обоих случаях имеются такие элементы, которые не предназначены для тол-кования (или же прочтения), но задуманы с одной только целью - служить в качестве "детерминативов", то есть устанавливать прибли-зительное значение какого-либо другого элемента. Многозначность различных элементов сновидения находит параллель в этих древних системах письма... Если эта концепция способа представления в сно-видении до сих пор не находила себе последователей, причиной тому, как несложно понять, нужно признать факт, что психоаналитики со-вершенно не знакомы с подходами и знаниями, которые бы использо-вал филолог, приступая к проблеме подобной той, что представляют сновидения' (р. 404-405).

С другой стороны, в тот же год, в статье 'Бессознательное', уже проблематика самого аппарата начинает переосмысливаться в пись-менных понятиях - не в плане топологии следов без письма, как в 'Наброске', но и не в плоскости функционирования оптических ме-ханизмов, как в 'Traumdeutung'. Спор между функциональной и то-пической гипотезами касается мест записи (Niederschrift): 'Когда пси-хический акт (ограничимся здесь актом типа представления [ Vorstellung:
------------------------------------------------------------
* 'Das Interesse an der Psychoanalyse', G. W., viii, p. 390. Вторая часть этого текста. посвященная 'непсихологическим наукам', в самую первую очередь затрагивает на-уку о языке (р. 493), а уже затем философию, биологию, историю, социологию, педаго-гику.
** Как известно, в заметке 'Uber den Gegensinn der Urworte' (1910) Фрейд, вслед за Абелем и с использованием изрядного количества примеров из иероглифического пись-ма, стремится доказать, что противоречивый, неопределенный смысл первобытных слов мог получать определенность, различенность, функциональную обусловленность только благодаря жесту и письму (С. W., viii, p. 214). Об этом тексте и гипотезе Абеля см. Э.Бенвеннст, 'Проблемы общей лингвистики', гл. vu.

[281]

курсив наш]) преобразуется из системы Бсз. в систему Сз. (или Псз.), должны ли мы предполагать, что с этим преобразованием связана све-жая запись, своего рода вторичная регистрация, интересующего нас представления, которая тем самым размещается в повой психической локальности, причем наряду с нею продолжает существовать и перво-начальная бессознательная запись? Или мы должны, скорее, полагать, что преобразование состоит в перемене состояния представления, име-ющей место на том же материале и в той же локальности?' (G.W., х, р. 272-273). Следующее за этим обсуждение здесь пас напрямую не интересует. Напомним только, что экономическая гипотеза π слож-ное понятие противонагрузки (Gegenbesetzung: 'уникальный механизм изначального вытеснения', р. 280), которые Фрейд вводит, отказав-шись дать окончательный ответ на поставленный вопрос, не устраня-ют топического различия двух записей*. И отметим еще, что понятие записи по-прежнему остается простым графическим элементом неко-торого аппарата, который сам по себе не пишущая машин(к)а. Разли-чие между системой и психическим по-прежнему в действии: графика припасена для описания психического содержания или элемента ма-шины. Можно подумать, что машина эта подчинена другому принци-пу организации, другому назначению, нежели письмо. Не зря ведь красной нитью статьи 'Бессознательное', ее образцом, мы это уже подчеркивали, служит судьба представления, следующего за первой записью. Если же речь зайдет об описании восприятия, аппарата из-начальной записи или регистрации, то этот 'аппарат восприятия' не сможет уже быть чем-либо иным, как машиной письма. 'Заметка о волшебном блокноте' двенадцатью годами позже опишет аппарат восприятия и исток памяти. Две серии метафор, так долго бывшие разомкнутыми и разобщенными, соединятся.

Фрейдовский кусок воска и три аналогии письма


В этом тексте на шести страницах поэтапно показывается анало-гия между особым аппаратом письма и аппаратом восприятия. На каждом из трех этапов описание обретает все большую строгость, углубленность и дифференцированность.

Как это и всегда делалось, начиная во всяком случае с Платона, Фрейд в первую очередь видит в письме служащее памяти техничес-кое средство, чисто внешнюю, вспомогательную технику психической памяти, но не саму память: скорее ΰπόμνησις, чем μνήμη, как сказано в 'Федре'. Но у него, что у Платона было невозможно, психика собра-
------------------------------------------------------------
* Р. 288. Это уже цитировавшееся выше место, где различаются мнезический след и 'память'.

[282]

на в аппарат, и текст легче представить в качестве извлеченной и 'материализованной' части этого аппарата. Вот первая аналогия: 'Если я не доверяю своей памяти - как известно, особенно этим отличаются невротики, но и нормальные люди имеют все основания испытывать такое же недоверие, - то могу дополнить и подстраховать (ergänzen und versichern) ее работу, сделав письменную заметку (schriftliche Anzeichnung). В таком случае поверхность, принимающая этот след, записная книжка или листок бумаги, становится, если так можно выразиться, материализованной частицей (ein materialisiertes Stück) мнезического аппарата (des Erinnerungsapparates), который я в остальном ношу в себе невидимым. Мне только и нужно, что припомнить место, где сохраняется эта "память", и тогда я в какое угодно время смогу "воспроизвести" ее с уверенностью, что она осталась неизменной и избегла таким образом всевозможных искажений, каковые могла бы претерпеть в моей настоящей памяти' (G.W., xiv, p. 3).

Темой Фрейда является здесь не отсутствие памяти или изначаль-ная и вполне нормальная конечность мнезической способности; и уж тем более не структура овременения, основывающая эту конечность, или существенные взаимосвязи этой структуры с возможностью цен-зуры и вытеснения; здесь также не обсуждается ни возможность и необходимость Ergänzung"a, этого гипомнезического восполнения, ко-торое психическое должно проецировать 'в мир'; ни то, какие требо-вания предъявляются к природе психического, чтобы эта восполнительность была возможна. Сначала речь идет только о рассмотрении условий, предоставляемых этой операции восполнения обычными писчими поверхностями. Каковые не отвечают выдвигавшемуся со времен 'Наброска' двойному требованию: бесконечная сохранность плюс беспредельная емкость. Листок бумаги сохраняет бесконечно, но быстро насыщается. Грифельная доска, которой всегда можно, сте-рев отпечатки, вернуть девственную чистоту, не сохраняет тем самым следов. Все классические писчие поверхности предоставляют только одно из двух преимуществ, которое всегда сопряжено с дополнитель-ным неудобством. Такова res extensa, такова умозрительная поверх-ность классических письменных аппаратов. В процессах, которыми они замещают нашу память, 'беспредельная способность восприятия и удержание продолжительных следов, как видно, взаимоисключаются'. Их протяженность принадлежит к классической геометрии и пред-стает здесь умозрению как чистая внешность без внутреннего отно-шения к самой себе. Должно быть найдено другое пространство пись-ма, которого письмо всегда для себя и требовало.
Вспомогательные аппараты (Hilfsapparate), которые, по замеча-нию Фрейда, всегда строились по модели восполняемого органа (на-пример, очки, фотокамера, слуховые трубки) представляются поэто-

[283]

му особенно несовершенным средством, когда речь заходит о нашей памяти. Это замечание, возможно, выставляет в еще более подозри-тельном свете прежнюю апелляцию к оптическим аппаратам. Фрейд тем не менее напоминает, что высказываемое здесь противоречивое требование было признано им еще в 1900 году. Он мог бы назвать и 1895-й. 'Еще в "Traumdeutung" (1900) я высказал предположение, что эта необычайная способность должна быть распределена между дву-мя различными системами (или органами психического аппарата). По этой гипотезе, мы обладаем системой В.-Сз., которая принимает вос-приятия, но не удерживает никаких продолжительных следов их, так что на каждое новое восприятие может реагировать подобно неиспи-санному, девственно чистому листку; продолжительные следы воспри-нятых возбуждений имеют место в расположенных за нею "мнезических системах". Позднее ("По ту сторону принципа удовольствия", 1920) я дополнительно заметил, что необъяснимый феномен сознания воз-никает в системе восприятия вместо продолжительных следов'*.

Двойная система, заключенная в одном дифференцированном ап-парате, всегда готовая невинность и бесконечная удержанность сле-дов - вот что удалось, наконец, примирить этому 'маленькому при-способлению', которое 'выбросили не так давно на рынок под име-нем волшебного блокнота' и которое 'обещает оказаться эффективнее листа бумаги или грифельной доски'. Вид у пего скромный, 'но если присмотреться поближе, то в устройстве его обнаружится удивитель-ное сходство с предложенной мной структурой нашего аппарата вос-приятия'. Он предоставляет оба преимущества: 'всегда доступную приемную поверхность и продолжительные следы воспринятых запи-сей'. Вот его описание: 'Волшебный блокнот - плитка из темно-ко-ричневой смолы либо воска, обшитая бумагой; поверх выложен тон-кий прозрачный лист, прикрепленный к плитке верхним краем, тогда как нижний оставлен болтаться. Прозрачный лист и есть самая инте-ресная часть этого маленького приспособления. Он сам состоит из двух слоев, которые можно отделить друг от друга, кроме закрепленных краев. Верхний слой - прозрачная целлулоидная пластинка, нижний сделан из тонкой, просвечивающей вощеной бумаги. Когда аппарат не используется, нижняя поверхность вощеной бумаги слегка прили-пает к верхней поверхности восковой таблички. Чтобы применить аппарат, следует писать по целлулоидному верху листа, накрываю-щего восковую плитку. Для этого не нужны ни карандаш, ни мел, по-скольку письмо здесь не зависит от приложения постороннего мате-риала к приемной поверхности. Тут мы имеем возврат к древнему спо-собу письма по глиняным или восковым табличкам: заостренным
------------------------------------------------------------
* Р. 4-5. См. гл. iv 'По ту сторону принципа удовольствия'.

[284]

стилем царапают поверхность, остающиеся углубления и составляют "документ". В волшебном блокноте эти царапины наносятся не на-прямую, а через посредующую поверхность чехольного листа. В точ-ках, которых касаются стилем, он надавливает сквозь нижнюю по-верхность вощеной бумаги на восковую плитку, и остающиеся бороз-ды проявляются затем в виде темных письмен на обычно гладкой, серовато-белой целлулоидной поверхности. Если захочется уничто-жить запись, достаточно легким движением приподнять над воско-вой табличкой двойной чехольный лист, ухватив его незакрепленный нижний край*. Тесный контакт между вощеной бумагой и восковой плиткой в исцарапанных местах, от которого зависит видимость за-писей, таким образом прерывается и уже не восстанавливается, когда обе поверхности опять приходят в соприкосновение. Волшебный блок-нот снова девственно чист и готов принять новые записи' (р. 5-6).

Заметим, что глубина волшебного блокнота - это разом бездон-ная глубина, бесконечная отсылка, и совершенно поверхностная на-ружность: наслоение поверхностей, чья соотнесенность с собой, нут-ро, есть лишь импликация какой-то другой, столь же выставленной наружу поверхности. Он объединяет две составляющие нас эмпири-ческие достоверности: достоверность бесконечной глубины в импли-кации смысла, в беспредельном обволакивании актуальности, и од-новременно достоверность пленочной сущности бытия, абсолютного отсутствия всякой подоплеки.

Пренебрегая 'легкими несовершенствами' приспособления, инте-ресуясь лишь аналогией, Фрейд настойчиво отмечает по сути защит-ный характер целлулоидного листа. Без него тонкая вощеная бумага была бы исцарапана или порвана. Нет письма, которое не ставило бы защиты, в защиту против самого себя, против письма, от которого исходит угроза и самому 'субъекту', как только он дает себя напи-сать: выставляется. 'Целлулоидный лист, таким образом, служит для вощеной бумаги защитной оболочкой'. Он укрывает ее от 'угрожаю-щих воздействий извне'. 'Должен здесь напомнить, что в "По ту сто-рону принципа удовольствия"** я показал, что наш психический ап-парат состоит из двух слоев, защитного внешнего щита, в чью задачу входит ослаблять поступающие извне возбуждения, и расположенной позади него поверхности восприятия раздражений, а именно системы В.-Сз.'(р. 6).
Но все это касается пока только восприимчивости или восприя-
------------------------------------------------------------
* Standard Edition отмечает здесь легкое несоответствие во фрейдовском описании. 'На принципе это не отражается'. Мы склоняемся к мысли, что и в других местах Фрейд подправляет свое техническое описание в угоду аналогии. ** В той же четвертой главе 'По ту сторону'.

[285]

тия, самого поверхностного открытия поверхности росчерку царапи-ны. В плоскости этого extensio нет еще никакого письма. Необходимо учесть письмо как след, переживающий настоящее этой царапины, эту точечность, эту στιγμή. 'Такая аналогия, - продолжает Фрейд, - не имела бы особой ценности, если бы нельзя было развить ее дальше'. И вот вторая аналогия. 'Если приподнять над восковой плиткой весь чехольный лист - целлулоид и вощеную бумагу, - записи стираются и потом, как я уже отметил, не восстанавливаются. Поверхность вол-шебного блокнота снова девственно чиста и готова принять новую порцию. Но легко убедиться, что продолжительный след написанно-го сохраняется на самой восковой табличке и поддается прочтению при подходящем освещении'. Этой двойной системой удовлетворя-ются противоречивые требования, и 'именно таким способом, соглас-но только что упомянутой мной гипотезе, наш психический аппарат осуществляет свою функцию восприятия. Воспринимающий раздра-жения слой - система В.-Сз. - не образует никаких продолжитель-ных следов; закладка воспоминания происходит в других, восполня-ющих В.-Сз. системах'. Письмо восполняет восприятие еще прежде, чем то само себя обнаружит. 'Память' или письмо - открытие само-го этого обнаружения. 'Воспринятое' поддается прочтению только в прошлом, под восприятием и после него.

Если другие писчие поверхности, соответствующие прототипам грифельной доски или бумаги, могут представлять лишь материали-зованную частицу мнезической системы в психическом аппарате, про-сто абстракцию, то волшебный блокнот представляет всю ее целиком, а не один только воспринимающий слон. Восковая плитка представ-ляет на самом деле бессознательное. 'Я не считаю слишком натяну-тым сравнение восковой таблички с бессознательным позади системы В.-Сз.'. Поочередное проступание и изглажнвание записей - как бы вспышки (Aufleuchten) и угасания (Vergehen) сознания в восприятии.

Так вводится третья и последняя аналогия. Это, конечно, самое интересное. До сих пор вопрос стоял только о пространстве письма, его протяженности и объеме, его рельефе и впадинах. Но есть также и время письма, это структура как раз того, что мы в данный момент описываем. Тут надо считаться с временем этого кусочка воска. Оно по отношению к нему не внешнее, и волшебный блокнот включает в свою структуру то, что Кант описывает как три модуса времени в трех аналогиях опыта: постоянность, последовательность, одновремен-ность. Декарту, гадающему, quaenam vero est huec сеrо, удается-таки свести его сущность к вневременной простоте умозрительного объек-та. Фрейд, воссоздающий операцию, не может отбросить ни время, ни множественность чувственных слоев. И он готов подсоединить кон-цепцию прерывистого времени, как периодичности и разнесения пись-

[286]

ма ко всей цепочке гипотез, протянувшихся от 'Писем к Флиссу' до 'По ту сторону', гипотез которые еще раз выстраиваются, сплачива-ются, подтверждаются и уплотняются в волшебном блокноте. Времен-ность как разнесение окажется не только горизонтальной прерывис-тостью в цепочке знаков - это будет письмо как нарушение и восста-новление контакта между разноуровневыми глубинами психических пластов, столь разнородная ткань самой психической деятельности. Здесь не найти больше ни непрерывности линии, ни однородности объема, а только дифференцированные длительность и глубину сце-ны, ее разнесенность:
'Я должен признаться, что склонен завести сравнение еще дальше. В волшебном блокноте записи пропадали всякий раз, когда нарушался тес-ный контакт между бумагой, воспринимающей раздражение, и воско-вой плиткой, удерживающей отпечаток. Это согласуется с моим давно уже сложившимся представлением о работе восприятия в нашем психи-ческом аппарате, которое я, однако, до сих пор держал при себе' (р. 7).
Этой гипотезой постулируется прерывистое, стремительными пе-риодическими толчками, распределение 'загрузочных иннервации' (Besetzungsinnervationen) - изнутри наружу, к проницаемости систе-мы В.-Сз.. Затем эти импульсы 'оттягиваются' или 'переворачива-ются'. Сознание гаснет всякий раз, когда таким образом оттягивает-ся нагрузка. Фрейд сравнивает это движение с антеннами, которые бессознательное протягивает к внешнему миру и втягивает обратно, когда они взяли пробу идущих извне возбуждений и предупредили его о возможной опасности. (Этот образ антенны Фрейд уже не дер-жал про себя - мы встречаем его в 'По ту сторону', глава IV*, - как не держал и представление о периодичности загрузок, мы уже отмеча-ли это выше.) 'Происхождение нашего представления о времени' свя-зывается с этой 'периодической невозбудимостью' и этой 'прерыви-стостью в работе системы В.-Сз.'. Время есть экономика письма.
------------------------------------------------------------
* Мы снова встречаем его в датированной тем же годом статье 'Verneinug'. В отрывке, привлекающем здесь наше внимание признанием взаимосвязи между мысли-тельным отрицанием и различением, откладыванием, оттягиванием (Aufschub, Denkaufschub) (разлпчание, союз Эроса и Танатоеа), антенны вытягивает не бессозна-тельное, но я. (G. W.,xiv, р. 14-15). Относительно Denkaufschub, о мышлении как запаз-дывании, проволочке, отсрочке, промедлении, обходе, различании, противостоящем пли скорее различающемся от фиктивного, теоретического и всегда уже преступлен-ного полюса 'первичного процесса', см. всю главу VII (V) 'Traumdeutung'. Понятие 'окольного пути' (Umweg) здесь центральное. 'Тождественность мышления', вся со-тканная из воспоминания, есть цель, всегда наперед подменяющая собой 'тождествен-ность восприятия', цель 'первичного процесса', π die game Denken ist nur ein Umweg... ('Все мышление есть только окольный путь', р. 607) Ср. также Umwege zum Tode в 'Jenseits', p. 41. 'Компромисс' во фрейдовском смысле - всегда различание. И нет ничего прежде компромисса.

[287]

Эта машина не работает сама по себе. Это не столько машина, сколько орудие. И одной рукой ею орудовать несподручно. Это отме-чает ее временной характер. Ее не просто удержать в подручности. Идеальная девственность подручного 'теперь' составляется работой памяти. Нужны по крайней мере две руки, чтобы запустить аппарат, а также система жестов, координация независимых начинаний, органи-зованная множественность начал. Вот на какой сцене закрывается 'Заметка': 'Если вообразить, что одна рука делает записи на повер-хности волшебного блокнота, тогда как другая периодически припод-нимает чехольную страницу над восковой плиткой, то мы получим конкретную иллюстрацию того, как работает по моему представле-нию функция восприятия нашего психического аппарата'.
Выходит, следы производят пространство своей записи не иначе, как придавая себе период своего стирания. С самого начала, в 'насто-ящем' их первого впечатления, они составляются двойной силой по-вторения и стирания, читаемости и нечитаемости. Двуручная маши-на, множественность инстанций или начал - не это ли изначальное отношение к другому и изначальная временность письма, его 'пер-вичное' осложнение: изначальное разнесение, различание и стирание простого начала, полемика на самом пороге того, что упорно про-должают называть восприятием? Сцена сновидения, что 'следует древ-ними торениями', была сценой письма. Из-за того, правда, что 'вос-приятием', первым отношением жизни к своему другому, началом и истоком жизни всегда уже было подготовлено представление. Нужно быть несколькими, чтобы писать, и даже чтобы 'воспринимать'.Про-стая структура подручности и рукописания, как и всякой изначаль-ной интуиции, есть миф и 'фикция', столь же 'теоретическая', как и идея первичного процесса. Этой идее противоречит тема изначально-го вытеснения.
Письмо немыслимо без вытеснения. Условие письма - чтобы не было ни постоянного контакта, ни абсолютного разрыва между слоя-ми. Бдительность и провал цензуры. Неслучайно метафора цензуры явилась из того, что в рамках политики занято помарками, пробела-ми и притворством письма - пусть даже сам Фрейд в начале 'Traumdeutung', делает на это ссылку чисто условного и дидактичес-кого характера. Явная внешностность цензуры политической отсы-лает к существенной цензуре, связывающей писателя с его собствен-ным письмом.
Если бы не было ничего, кроме восприятия, чистой проницаемос-ти торениями, то не было б никакого торения. Мы бы писались, но ничего бы не записывалось, никакое письмо не производилось бы, не удерживалось, не повторялось как читаемость. Но чистого восприя-тия не существует: мы пишемся, только когда пишем сами, через ту

[288]

инстанцию внутри нас, которая всегда уже надзирает за восприятием, как внутренним, так и внешним. 'Субъект' письма не существует, если понимать под этим какое-то самовластное одиночество писателя. Субъект письма есть система отношений между слоями - волшебно-го блокнота, психического, общества, мира. Внутри этой сцены не найти точечной простоты классического субъекта. Чтобы описать эту структуру, недостаточно напомнить, что пишут всегда для кого-либо; и оппозиции типа отправитель-получатель, код-сообщение и т.п. ос-таются весьма и весьма грубыми инструментами. Напрасно было бы пытаться отыскать в 'публике' первого читателя - то есть первого автора - сочинения. И 'социология литературы' абсолютно слепа к войне между автором, который читает, и первым читателем, который диктует, к их взаимным уловкам в той игре, где ставка - исток про-изведения искусства. Социальность письма как драмы требует совсем иной дисциплины.

Да, машина не работает сама по себе, но этим подразумевается нечто другое: механика без своей собственной энергии. Машина мер-тва. Она - смерть. Не потому, что рискуешь смертью, играя с маши-нами, но потому что начало машин есть отношение к смерти. В письме Флиссу, помнится, Фрейд, рассказывая о представлении психичес-кого аппарата, говорит о своем ощущении, будто он оказался ли-цом к лицу с машиной, которая вот-вот заработает сама по себе. Но заработать само по себе должно было психическое, а не его имита-ция или механическое представление. Последнее не живет. Представ-ление есть смерть. Что тотчас оборачивается следующим положени-ем: смерть есть (только) представление. Но она объединена с жиз-нью и живым настоящим, которое она изначально повторяет. Чистое представление машина, никогда не работает сама по себе. Во всяком случае такова признаваемая Фрейдом ограниченность аналогии вол-шебного блокнота. И этот жест признания, как и зачин 'Заметки', весьма платонистичен. В 'Федре' говорится, что только письмо души, только психический след имеет силу, чтобы воспроизвестись и представиться самочинно и самопроизвольно. Наше прочтение перескочило через следующее замечание Фрейда: 'В определенный момент аналогия с такого рода вспомогательным аппаратом неиз-бежно теряет силу. Как только записи стерты, волшебный блокнот не может "воспроизвести" их изнутри; если б он был на это спосо-бен, как наша память, тогда и впрямь оказался бы волшебным'. Предоставленная самой себе, множественность ступенчатых повер-хностей аппарата - просто мертвая сложность без глубины. Жизнь как глубина принадлежит только воску психической памяти. Выхо-дит, Фрейд по-прежнему, как когда-то Платон, противопоставляет письмо гипомнезическое письму εν τη ψυχή, которое само соткано

[289]

из следов, эмпирических воспоминаний присутстствующей вне вре-мени истины. И следовательно, волшебный блокнот, отделенный от психической ответственности, в качестве предоставленного самому себе представления все еще прочно зависит от картезианского про-странства и картезианской механики: естественный воск, внеположность памятки.

Между тем все, что продумывалось Фрейдом касательно единства жизни и смерти, должно было побудить его поставить в этой связи другие вопросы. И поставить их открыто. Фрейд же не задается в от-крытую вопросом о статусе 'материализованного' восполнения - необходимого для мнимой спонтанности памяти, пусть даже спонтан-ность эта дифференцирована в себе самой, перегорожена цензурой или вытеснением, которые к тому же и не могли бы воздействовать на со-вершенно спонтанную память. Машина - далеко не чистое отсутствие спонтанности, но ее сходство с психическим аппаратом, ее существо-вание и необходимость - все это свидетельства тем самым восполня-емой конечности мнезической спонтанности. Машина - и, значит, представление - есть смерть и конечность внутри психического. Фрейд тем более не задается вопросом о возможности этой машины, которая - в мире - по меньшей мере начала походить на память и походит на нее все больше и все сильней. Куда больше, чем этот не-винный волшебный блокнот: конечно, он бесконечно сложнее, чем грифельная доска или бумага, не так архаичен, как палимпсест; но по сравнению с другими архивирующими машинами он просто детская игрушка. Эта похожесть, то есть, с неизбежностью, некоторое бытие-в-мире психики, не пристает к памяти, как и смерть не застает жизнь. Она ее основывает. Метафора, здесь - аналогия между двумя аппа-ратами и возможность этого представительного отношения, ставит вопрос, который, несмотря на свои посылки и по каким-то, наверное, существенным причинам, Фрейд так и не сформулировал открыто, хотя подвел его к самому порогу тематизации и настоятельности. Метафора как риторика или дидактика возможна здесь только бла-годаря метафоре плотной, благодаря 'неестественному', историчес-кому производству восполнительной машины, добавляющейся к психи-ческой организации, дабы восполнить ее конечность. Сама идея ко-нечности выводится из движения этой восполнительности. Историко-техническое производство этой метафоры, которая живет дольше индивидуальной (и даже родовой) психической организации, относится к совсем иному строю, нежели производство внутрипсихической метафоры, если, конечно, предположить, что такая существу-ет (для этого недостаточно просто говорить о ней) и обе метафоры поддерживают между собой какую-то связь. Здесь вопрос о технике (стоило бы, наверно, найти ему другое имя, чтобы вырваться из тра-

[290]

диционной проблематики) не поддается выведению из подразумевае-мой без всяких оговорок оппозиции психического и непсихического, жизни и смерти. Письмо здесь - это τέχνη как отношение между жиз-нью и смертью, между настоящим и представлением, между двумя аппаратами. Оно открывает вопрос техники: аппарата вообще и ана-логии между психическим и непсихическим аппаратами. В этом смыс-ле письмо есть сцена истории и игра мира. Оно не дает исчерпать себя простой психологией. То, что во фрейдовском дискурсе открывается на тему письма, делает из психоанализа не простую психологию, и даже не простой психоанализ.

Так, возможно, во фрейдовской бреши о себе заявляют и та, и другая сторона 'платоновского', как его можно назвать, закрытия. В тот момент мировой истории, на который 'указывает' имя Фрей-да, через невероятную мифологию (нейрологическую или метапсихологическую: ведь мы никогда не думали принимать всерьез мета-психологическую выдумку - разве что в рамках вопроса, который расстраивает и бередит ее буквальность. В сравнении с нейрологическими историями, поведанными нам в 'Наброске', преимущество ее, возможно, ничтожно), самоотнесенность историко-трансцендентальной сцены письма выговорилась, не говоря; осмыслилась, не осмысливаясь: написалась и сразу стерлась, метафоризовалась, обо-значила саму себя указанием на внутримирские отношения, предста-вилась.

Признаком по которому это распознается (к примеру, и пусть пас ne поймут превратно), служит, возможно, то, что и сам Фрейд с вос-хитительным размахом и постоянством устраивал нам сцену письма. Здесь эту сцену следует мыслить иначе, чем в терминах индивидуаль-ной либо коллективной психологии или даже антропологии. Следует мыслить ее в горизонте сцены мира, как историю этой сцены. Дискурс Фрейда сюда включен.

Итак, Фрейд устраивает нам сцену письма. Как и все пишущие. И, как и все умеющие писать, он позволил сцене раздвоиться, повто-ряться и саму себя в сцене разоблачать. Так что мы дадим прогово-рить сцену, которую он нам устроил, самому Фрейду. Позаимствуем у него скрытый эпиграф, безмолвно присматривавший за нашим чтением.

Следуя за продвижением метафор пути, следа, торения, пешего хода, попирающего тропу, пробитую сквозь нейрон, свет или воск, дерево или смолу, чтобы силой вписаться в природу, материю, матри-цу; следуя неустанному указанию на сухую иглу и на письмо без чер-нил; следуя неиссякаемой изобретательности и онирической обновля-емости механических моделей, этой метонимии, бесконечно работаю-щей над одной и той же метафорой, упорно подменяя следы следами и

[291]

машины машинами, - мы и спрашивали себя, что же такое устроил Фрейд.

И нам приходили на ум те тексты, в которых он лучше, чем где-либо, говорит нам, worin die Bahnung sonst besteht. В чем состоит торение.

Сначала 'Traumdeutung': 'Все сложные машины и аппараты в сновидениях - вероятнее всего половые органы (как правило, муж-ские), в описании которых символика сновидения выказывает себя настолько же неутомимой, как и работа остроумия ( Witzarbeit)' (p. 361).

Затем 'Торможение, симптом и страх': 'Когда письмо, посколь-ку здесь с пера на белый лист бумаги сочится жидкость, приобретает символическое значение совокупления, или когда ходьба становится подменой попирания матери-земли, и письмо, и ходьба тут же пресе-каются, поскольку изображают совершение запретного полового акта' (р. 4).

Последняя часть доклада касалась археследа как стирания - стирания настоящего и, значит, субъекта, его собственного смысла и имени собственного. Понятие субъекта (сознательного или бессознательного) с необходимостью отсылает к понятию субстанции - и, значит, присутствия, - от которого оно родилось.

Поэтому надлежит радикализовать фрейдовское понятие следа и извлечь его из метафизики присутствия, которая все еще его удерживает (в частности, в понятиях сознания, бессознательного, восприятия, памяти, реальности и также некоторых других).

След есть стирание себя, своего собственного присутствия, он составляется угрозой или страхом своего непоправимого исчезновения, исчезновения своего исчезновения. Нестираемый след - вовсе не след, это полное присутствие, неподвижная и нетленная субстанция, сын Божий, знак парусии, а не семя, то есть смертный зародыш.

Это стирание есть сама смерть, и в ее-то горизонте и нужно мыслить не только 'настоящее', но и то, что самому Фрейду, наверное, представлялось неизгладимостью некоторых следов в бессознательном, где 'ничто не кончает-ся, ничто не проходит, ничто не забывается'. Это стирание следа - не просто случайность, которая может произойти там-то или там-то, ни даже необходимая структура определенной цензуры, угрожающей такому-то или такому-то присутствию, оно есть та самая структура, которая делает возможным - в качестве движения овременения и в качестве чистой автоаффекции - нечто та-кое, что может быть названо вытеснением вообще: изначальный синтез изначального вытеснения и вытеснения 'в собственном смысле', или вторичного.

Подобная радикализация осмысления следа (осмысленная, поскольку ускользает от бинарности и делает ее возможной исходя из ничто) должна оказаться плодотворной не только в деконструкции логоцентризма, но и в рефлексии, более позитивно действующей в других областях, на других уровнях письма вообще, в сочленении письма в расхожем смысле и следа вообще.

[292]

Этих областей, специфика которых откроется тем самым оплодотворен-ному психоанализом мышлению, должно оказаться немало. Проблема их взаимных границ проявит себя тем более грозной, что нельзя будет подводить ее под какую-либо принятую понятийную оппозицию.
Прежде всего, речь может пойти:

1 ) о психопатологии обыденной жизни, где изучение письма не будет ограничено толкованием lapsus calami, но вместе с тем проявит к этим опискам, к их оригинальности, больше внимания, нежели сам Фрейд ('Описки, к которым я теперь перехожу, настолько близко напоминают оговорки, что ничего нового от них ждать не приходится', G.W., ii, гл. I), что не помешало ему, впрочем, поставить перед инстанцией психоанализа фундаментальную юридическую проблему ответственности, например, в связи с убийственной lapsus calami (там же);

2) об истории письма, этой необъятной области, в которой до сих пор велись только подготовительные работы; но сколь бы ни заслуживали они нашего восхищения, по ту сторону эмпирических открытий еще остается место для самых необузданных спекуляций;

3) о становлении литерного, письменно-буквенного, литературой. Здесь, несмотря на некоторые попытки Фрейда и кое-кого из его последователей, психоанализ литературы, уважающий оригинальность литературного озна-чающего, еще даже не начинался, и это, несомненно, не случайность. До сих пор занимались лишь анализом литературных - то есть не литературных - означаемых. Но подобные вопросы отсылают ко всей истории литературных форм и всего того в них, что как раз и предназначалось для авторизации та-кого недоразумения;

4) наконец - если продолжить указание этих областей согласно их традиционным и весьма проблематичным границам, - о том, что мы могли бы назвать психоаналитической графологией, учитывающей вклад всех трех типов исследования, которые мы только что приблизительно очертили. Здесь, вероятно, прокладывает путь Мелани Клейн. Что касается форм знаков (даже внутри алфавитной графики); неустранимых пиктографических остатков в фонетическом письме; загрузок, которым подчиняются жесты, движения букв, линий, точек; элементов письменного аппарата (орудие, поверхность, субстанция) и т. д., - всему этому указывает направление такой текст, как 'The Role of the School in the Libidinal Development of the Child' (1923) (ср. также Strachey, 'Some Unconscious Factors in Reading').

Вся тематика М. Клейн, ее анализ образования хороших и плохих объектов, ее генеалогия морали, несомненно могла бы, если следовать ей благоразумно, начать прояснять для нас проблематику архе-следа, причем не в его сущности (таковой у него нет), а в терминах валоризации и девалоризации. Письмо как сладость или экскремент. след как семя или зародыш смерти, день-ги или оружие, отброс и/или пенис и т.д.

Как, например, соотнести на сцене истории письмо как экскремент, отделенный от живой плоти и священного тела иероглифа (Арто), и то, что говорится в 'Числах' о жаждущей женщине, пьющей чернильную пыль закона; или в 'Иезекииле' - о сыне человеческом, который наполняет внутренность свою свитком закона, ставшем в устах его сладким, как мед?

 
Rambler's Top100 Яндекс цитирования